Париж учит любить заново

Самолет компании «Korean Air», рейс 9023 Сеул — Париж, мерно гудел на высоте десяти тысяч метров. Для Феликса этот гул всегда был чем-то родным и монотонным ритмом, который обычно убаюкивал его лучше любого снотворного. Он откинулся в кресле бизнес-класса, проведя ладонью по белоснежным волосам на своей макушке. Волосы были мягкими, почти как пух одуванчика. Неделя в Париже. Неделя моды. Неделя, наконец-то, свободы от всего, что душило его последние два года. Свободы от прошлого. Свободы от него. Феликс поправил ремень безопасности, чувствуя, как жесткая ткань черных кожаных брюк обтягивает бедра, врезаясь в нежную кожу. Он специально надел их. Чтобы напомнить себе, кто он сейчас. Не чей-то муж, а востребованная модель. Он летел налегке, только с ручной кладью, в которой лежали самые необходимые вещи и маленький, завернутый в черный бархатный мешочек вибратор. Верный спутник одиноких ночей, который помогал ему засыпать, когда тело требовало того, чего больше не могло получить. Он усмехнулся своим мыслям, проводя пальцами по ширинке, поправляя вдруг ставший тесным пах. Два года развода, а он все еще не мог заставить себя посмотреть на кого-то другого. Каждый раз, когда он пытался представить чужие руки на своем теле, перед глазами вставала только одна фигура. Высокая, широкая в плечах, с ленивой грацией и холодными глазами, которые умели смотреть так, что у Феликса подкашивались колени. — Не занято? Голос раздался над самым ухом, от которого у Феликса свело живот спазмом. Прямо в паху. Он замер, даже не повернув головы. Сердце, которое секунду назад колотилось просто от волнения перед поездкой, теперь рухнуло куда-то в пятки, а потом взлетело к горлу и застряло огромным комком. Этого просто не могло быть. Он ослышался. Галлюцинация. Или наказание за все его тайные, грязные мысли, которые он крутил в голове по ночам, удовлетворяя себя пальцами. — Прости, я, кажется, ничего не перепутал. Это мое место, 7A. Феликс все-таки повернул голову. И чуть не задохнулся. Хёнджин стоял в проходе, возвышаясь над ним, как скала, заслоняя собой тусклый свет салона. Он был чертовски огромным. Всегда был. Феликс забыл, насколько сильно нужно задирать голову, чтобы посмотреть в эти холодные и насмешливые глаза. Темние волосы Хёнджина были небрежно уложены, открывая точеную линию челюсти, шеи и выступающий кадык.. который так нравилось лизать Феликсу по ночам. На нем был простой черный свитер с высоким горлом, который облегал каждый сантиметр его широких плеч и мощной груди и черные же классические брюки. Взгляд Феликса невольно скользнул вниз, на пах, и он тут же отвел глаза. Ткань брюк подозрительно топорщилась. Или ему просто показалось? Хёнджин выглядел так, словно сошел с обложки журнала, который когда-то разрушил их брак. — Ты… — голос Феликса сел, превратившись в хриплый шепот. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту, как язык прилипает к нёбу. — Ты что здесь делаешь? — Лечу. — Хёнджин пожал плечами. — В Париж. А ты думал, я буду сидеть в Сеуле и дрочить на тебя по телевизору, глядя, как ты вышагиваешь по подиуму? Он даже не спросил разрешения. Просто шагнул вперед, заставив Феликса инстинктивно вжаться в кресло. Он опустился на соседнее место, буквально втискивая свое большое тело в пространство. — Это… это частный рейс модельного агентства? — Феликс все еще пытался нащупать почву под ногами, уцепиться за что-то реальное, чтобы не утонуть в панике. — Но ты же разорвал контракт два года назад… ты сказал, что ненавидишь эту индустрию… — Восстановил. — Хёнджин медленно, словно нехотя, повернул к нему голову. Его взгляд скользнул по лицу Феликса и задержался на приоткрытых, влажных губах, спустился ниже, на шею, ключицы. Феликс почувствовал, как его кожа покрывается мурашками, а соски становятся твердыми под этим взглядом. — Есть причины. — Ты… ты специально? — прошептал Феликс, начиная понимать. — Ты узнал, что я лечу этим рейсом, специально купил место рядом… — Скучал, — перебил его Хёнджин, и в этом слове не было ни капли нежности. Была только голодная тоска. — А ты, я смотрю, не изменился. Все такой же маленький, хрупкий. И такой же красивый, что аж глаза режет и член стоит. Ты знаешь, что я два года не мог кончить нормально? — Не смей, — прошипел Феликс. — У нас ничего нет. Мы развелись. У тебя нет никаких прав. — Бумажка. — Хёнджин усмехнулся, откидываясь в кресле. Он вытянул свои длинные ноги, заняв все пространство, так что его бедро прижалось к бедру Феликса. Сквозь ткань брюк Феликс чувствовал жар его тела, и от этого жара у него перехватило дыхание. — Просто бумажка, Ли. А ты — мой. Ты всегда был моим. Даже сейчас, когда ты сидишь тут и делаешь вид, что я тебе противен, я вижу, как у тебя стоит под этими штанами. — Заткнись, — огрызнулся Феликс, отворачиваясь к иллюминатору, но не потому, что не хотел смотреть, а потому, что боялся, что Хёнджин увидит в его глазах правду. — Я не собираюсь выслушивать этот твой бред весь перелет. Мы не мужья. — А что ты собираешься делать? — голос Хёнджина прозвучал совсем близко, у самого уха, его горячее дыхание обожгло мочку и Феликс вздрогнул. — Сбежишь? Прыгнешь с парашютом? Вызовешь стюардессу и скажешь, что твой бывший муж хочет трахнуть тебе прямо здесь? Ты же знаешь, Феликс, ты не сможешь сбежать от меня. Между ними повисла тишина. Феликс чувствовал на себе тяжелый, прожигающий взгляд, но не оборачивался. Он слышал ровное, спокойное дыхание Хёнджина. Слышал, как тот через какое-то время открыл книгу, шурша страницами. Но знал, что Хёнджин не читает. Он смотрит. Всегда смотрит. Даже когда они жили вместе, даже когда ссорились, разбрасывая вещи по квартире, Феликс всегда чувствовал этот взгляд на затылке, на спине, на пояснице. Взгляд, от которого хотелось раздвинуть ноги. Они не разговаривали. Час, второй, третий. Стюардессы приносили еду, вино, шампанское, но Феликс к ним не притронулся. Он сделал вид, что спит, натянув плед до подбородка. Но сон не шел. Каждая клеточка тела знала, что Хёнджин рядом. Каждая клеточка реагировала на его присутствие. И это бесило. Бесило до желания то ли ударить его, то ли наброситься с поцелуями. Когда наступила ночь, то салон погрузился в полумрак, пассажиры спали, укрывшись пледами, слышалось только мерное гудение двигателей, чье-то тихое посапывание и изредка шаги стюардесс. Феликс наконец-то провалился в тяжелую дремоту. Он сначала просто клонился вбок, потом его голова, отяжелевшая, как подсолнух, переполненный семенами, медленно склонилась вправо и мягко, с тихим выдохом опустилась на плечо Хёнджина. Хёнджин не спал. Он даже не думал спать. В руках он держал книгу, какой-то французский роман, который не читал уже последние два часа. Он просто сидел, вдыхал запах Феликса и ждал. Ждал этого момента. Он знал, что это случится. Он чувствовал, как Феликс борется со сном, как его дыхание становится глубже, а тело расслабляется против воли. Когда светлая, пушистая макушка коснулась его плеча, Хёнджин замер. Все его тело напряглось, мышцы на руках вздулись, сжимая книгу. А потом его накрыло волной такого острого счастья, что у него перехватило дыхание и в глазах потемнело. Где-то внизу живота пульсировало горячей, тяжелой волной. Он чуть не кончил. Просто от того, что голова его бывшего мужа лежит на его плече, просто от того, что он чувствует его дыхание. — Мой… — беззвучно прошептал он одними губами, чувствуя, как пересохло в горле. — Мой маленький, упрямый мальчик. Как же я по тебе скучал… Он медленно, боясь спугнуть, повел плечом, подстраиваясь, чтобы Феликсу было удобнее, чтобы его шея не затекла. Хёнджин закрыл глаза, откладывая книгу и медленно наклонил голову. Его губы коснулись мягких белых волос. Поцелуй в макушку был таким нежным, таким отчаянным, что у него самого защипало в глазах. Он хотел сжать его в объятиях так, чтобы кости хрустнули, зарыться лицом в его шею, укусить за плечо, оставить метку и не отпускать никогда. Остаток ночи Хёнджин просидел не двигаясь, боясь потревожить Феликса. Его член стоял колом все это время, упираясь в ширинку. Он смотрел в темный иллюминатор, на отражение белой макушки на стекле и знал, что это ненадолго. Что через несколько часов они приземлятся и Феликс попытается сбежать. Снова. Значит, нужно будет забирать его снова. Ловить, догонять, прижимать к стене. Теперь уже навсегда.  Когда загорелись огни и объявили о начале снижения, Феликс проснулся. Медленно, не сразу понимая, где он. Его щека утопала в чем-то твердом, теплом и ужасно знакомом. Он почувствовал под щекой биение сердца. Сердце Хёнджина. Он резко поднял голову, встречаясь с насмешливым, выжидающим взглядом. — Доброе утро, соня, — протянул Хёнджин. — Хорошо спал? На моем плече, кстати, очень удобно. И пахнет там, между прочим, все так же вкусно. Феликс шарахнулся от него, как от огня, прижимаясь спиной к иллюминатору. Его лицо залила краска.  — Это… это случайно, — пробормотал он, лихорадочно, дрожащими руками отстегивая ремень. Пальцы не слушались, застежка никак не поддавалась. — Я не хотел. Я не знал… — Знаю, — усмехнулся Хёнджин, наблюдая за его паникой с ленивым удовольствием. Он даже не шевельнулся. — Если бы ты хотел, ты бы выбрал место поудобнее. Например, у меня на коленях. — Иди ты! — выплюнул Феликс. Он наконец отстегнул ремень, хватая свою ручную кладь и практически выскочил из кресла, не глядя на Хёнджина. Он летал между креслами, задевая плечами спящих пассажиров, и рванул к выходу на свежий, парижский воздух. Ему нужно было как можно быстрее скрыться. В аэропорту Феликс двигался как робот. Ноги несли его сами, пока он хватал такси, называл адрес отеля «Le Meurice», забирался на заднее сиденье и вжимался спиной в обивку. Только когда дверь захлопнулась и машина выехала на шоссе, он позволил себе выдохнуть. — Сумасшедший, — прошептал он, глядя в окно на серое парижское небо. — Дебил. Он закрыл глаза и тут же почувствовал на плече тяжесть своей собственной головы, которая несколько часов лежала на Хёнджине. Феликс закусил губу до крови, прогоняя эти ощущения. Но они не уходили. — Не думай о нем, — сказал он себе вслух. — Не думай. Он будет занят на показах, у него свои дела, свои модели, свой бизнес. Мы не столкнемся. Париж большой... Наивный. Он знал Хёнджина. Если Хёнджин что-то задумал, если он решил, что Феликс всё еще его - он идет до конца. Он не умеет проигрывать. Феликс знал это лучше всех. Отель «Le Meurice» встретил его мраморными полами, запахом дорогих цветов и безупречной вежливостью персонала. Феликс зарегистрировался, взял ключ-карту, поднялся на лифте на третий этаж. Номер был роскошным. Огромная кровать с белоснежным постельным бельем, французские окна с видом на тихую улочку, ванная с мраморной столешницей. Он бросил сумку на кровать и рухнул рядом, раскинув руки, глядя в потолок. Руки дрожали. Его тело помнило Хёнджина. Он провел ладонью по своему животу, по груди, чувствуя, как соски твердеют от одного только прикосновения. «Прекрати», — мысленно приказал он себе. — «Ты не подросток. Ты не будешь дрочить на бывшего мужа, который разрушил вашу жизнь». Но пах ныл. Он чувствовал, как член ворочается в тесных кожаных штанах, требуя внимания. Феликс перевернулся на живот, зарываясь лицом в подушку и застонал. — Ненавижу тебя, — прошептал он в подушку. — Ненавижу! Вечер опустился на Париж синими сумерками. Феликс переоделся. Надел свободную белую рубашку из тонкого хлопка, черные джинсы облегали его, как вторая кожа, подчеркивая каждую линию. Он посмотрел на себя в зеркало, провел рукой по мокрым после душа волосам, укладывая их. — Выглядит так, будто я стараюсь для кого-то, — пробормотал он себе под нос и тут же поморщился. — Не для него. Ни в коем случае. Ему нужно было проветрить голову. Смыть с себя остатки сна, остатки запаха Хёнджина, остатки того возбуждения, которое до сих пор пульсировало внизу живота. Он сунул руки в карманы джинсов и вышел из отеля. Париж дышал сыростью и свободой. Мелкий дождь только что закончился, оставляя после себя мокрый асфальт. Феликс побрел в сторону Эйфелевой башни. Просто так, без цели, позволяя ногам нести себя самим. Он чувствовал себя анонимным. Просто одним из тысяч туристов, которые гуляют по Парижу вечером. У подножия башни, на набережной Сены, он увидел знакомую фигуру. — Ли! Минхо стоял у каменного парапета, засунув руки в карманы своего длинного черного пальто. Он был высоким, выше Феликса на голову, гибким, с узкими бедрами и острым, лисьим лицом. Его улыбка была хитрой, чуть насмешливой, и он раскинул руки, как будто собирался обнять весь мир. — А я тебя ищу! — сказал Минхо, подходя ближе. — Ты почему на звонки не отвечаешь? Я звонил тебе раз десять! Думал, ты уже в постели с каким-нибудь французским мальчиком! — Забыл телефон в номере, — соврал Феликс, позволяя себя обнять. Объятие Минхо было легким, дружеским, совсем не таким, как объятия Хёнджина, которые всегда были собственническими, но такими любимыми. Минхо был другом. — Как прошёл перелет? — Скукотища, — Минхо взял его под руку, и они пошли вдоль Сены. — Сидел, пил виски, смотрел в окно. Никто не дал. Ни одного красивого мальчика в бизнес-классе. А ты? Как долетел? — Нормально, — Феликс пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спал почти всю дорогу. — Слушай, — Минхо понизил голос, хотя вокруг никого не было, — а я слышал новость. Хёнджин, тоже здесь. Говорят, он восстановил контракт с агентством. Внезапно, да? Ты не знаешь, с чего вдруг? Говорят, он лично звонил директору и требовал место на этом рейсе. Феликс поморщился, как от зубной боли. Его челюсть сжалась, и он почувствовал, как желваки заходили под кожей. — Знаю, — сказал он сквозь зубы. — С того, что он одержимый ублюдок. Который специально купил билет рядом со мной. — Ого, — Минхо присвистнул, его глаза расширились. — Сильно. И как? Что он говорил? Он приставал? Он вообще… как он выглядел? — Никак, — отрезал Феликс, ускоряя шаг. — Я с ним не разговариваю. Мы развелись. У нас ничего нет. И не будет. — Ну-ну, — хмыкнул Минхо, но продолжать тему не стал. Он был умным. Он видел, как напряглись его плечи. И он замолчал. Они бродили около часа. Минхо рассказывал о предстоящих показах. Какие ткани привезли, какие модели подтвердили участие, какой идиот из логистики потерял половину аксессуаров. Он шутил, корчил рожи, строил глазки проходящим мимо парням, и Феликс постепенно начал расслабляться. — …и тогда я сказал ему: «Дорогой, если ты не можешь отличить шелк от полиэстера, тебе не место в мире моды», — Минхо захохотал, запрокидывая голову. Феликс тоже засмеялся. Откинул голову назад, закрыл глаза, позволяя смеху вырваться из груди. Он чувствовал себя почти счастливым. Почти свободным.  Они не заметили вспышки. Не заметили человека с камерой, который стоял в тени дерева и щелкал их снова и снова. Папарацци, выслеживающий добычу в преддверии недели моды, когда каждый снимок знаменитости стоит сотни евро. Минхо поправил воротник рубашки Феликса. Жест дружеский, заботливый, но на фотографии он выглядел как интимный, почти любовный. Они стояли слишком близко. Улыбались слишком открыто. Феликс запрокидывал голову, открывая шею. Жест доверия, который на снимке читался как приглашение. Они не знали. Они просто гуляли. Феликс пришел в номер. Уставший, вымотанный, опустошенный после перелета, после пережитого шока, после того, как его голова несколько часов пролежала на плече человека, которого он поклялся забыть. Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней лбом и выдохнул.  — Блять, — прошептал он в пустоту номера.  Он не знал ничего. Ни про новости, ни про фотографии, ни про то, что его прогулка с Минхо уже разлетелась по всему миру. Он жил в своем маленьком, безопасном пузыре, где Хёнджин остался в самолете, в прошлом, в другой жизни. Феликс начал раздеваться. Расстегнул пуговицы на белой рубашке и рубашка скользнула с плеч, падая на пол. Он поднял ее, бросил на стул. Потом стянул черные облегающие джинсы. Джинсы упали к щиколоткам, и он шагнул из них, оставаясь в одних трусах. Он посмотрел на себя в зеркало. Бледная кожа, веснушки на плечах, тонкая талия, трусы, которые неприлично топорщились спереди. — Ты жалок, — сказал он своему отражению. — Ты просто жалок. Он снял трусы, бросил их на стул к остальной одежде и накинул пушистый белый халат. Халат был большим и когда Феликс завязал пояс, он чувствовал себя уютно и защищенно. Как в безопасном месте, куда Хёнджин не сможет проникнуть. Наивный. Он пошел в душ. Ванная была огромной. Мраморные стены, золотые краны, стеклянная душевая кабина с двумя леями. Феликс включил воду, отрегулировал температуру и горячие струи ударили по его плечам, — Ах.. — выдохнул он, подставляя лицо под воду. Горячая вода сняла напряжение с мышц. Она стекала по его шее, по груди, по животу, по ногам, смывая пот, грязь перелета, остатки страха. Феликс стоял, закрыв глаза, и позволял воде делать свою работу. Он провел руками по своим плечам, по груди, чувствуя, как соски твердеют под пальцами. Он не специально. Это просто тело реагировало на тепло, на воду, на прикосновения. Он думал о завтрашнем дне. О примерке. О том, как будет ходить по подиуму, как на него будут смотреть сотни людей, как камеры будут щелкать, ловя каждый его шаг. Он думал о тканях, о свете, о музыке. Он думал о чем угодно, только не о Хёнджине. Совсем. Ну.. почти. Потому что где-то на задворках сознания, в темном, запретном углу, стояла его фигура. Феликс закусил губу и прогнал эту картинку. — Нет, — сказал он вслух под шум воды. — Не думай о нем. Не смей. Он выключил воду, взял большое махровое полотенце и начал вытираться. Растирал кожу до красноты, до тех пор, пока мурашки не побежали по всему телу. Потом накинул халат обратно, не завязывая его, просто на плечи, распахнутым и вышел из ванной. В это же время этажом выше, в президентском люксе, Хёнджин сидел в кожаном кресле у окна. Номер был огромным. Гостиная, спальня, две ванные, панорамные окна с видом на Париж. Но Хёнджин не смотрел на город. Он смотрел в потолок, потягивая виски из тяжелого хрустального бокала. Он был всё еще в той же одежде. Только ботинки снял. Он выглядел уставшим, но глаза горели. Глаза ждали. Телефон, лежащий на стеклянном столике, не умолкал. Уведомления сыпались одно за другим. Рабочие чаты, сообщения от агентов, от менеджеров, от случайных знакомых, которые узнали, что он в Париже. Хёнджин не обращал внимания. Он пил виски и думал о Феликсе. О том, как его голова лежала на его плече. О том, как он пах. О том, как тихо сопел во сне. А потом мелькнуло уведомление от новостного портала. Хёнджин сначала не хотел смотреть. Очередная сплетня, очередная грязная статья о модельном бизнесе. Но фотография на превью заставила его замереть. Это был Феликс. Его Феликс. В расстегнутой белой рубашке, с мокрыми от дождя волосами, с запрокинутой головой, смеющийся. И рядом с ним был Минхо. Этот дизайнер с хитрой улыбкой и длинными пальцами, которые лежали на плече Феликса. Которые поправляли воротник его рубашки. Которые были там, где должны были быть только пальцы Хёнджина. Внутри Хёнджина что-то оборвалось. Зрачки расширились, ноздри раздулись, дыхание стало тяжелым, прерывистым, почти звериным. Ревность, дикая, первобытная, черная, как нефть, залила мозг кислотой, прожигая всё на своем пути. Он не видел ничего, кроме этой улыбки Феликса. Улыбки, которую этот сукин сын дарил не ему. Другому. Какому-то Минхо. — Сука, — прошептал Хёнджин. Он швырнул бокал в стену. Виски разлетелось вдребезги, оставляя темные, мокрые потеки на белых обоях. Осколки посыпались на пол, на ковер, сверкая в свете люстры. Хёнджин даже не вздрогнул. Он смотрел на фотографию на экране телефона, и его челюсть сжималась так сильно, что зубы скрипели. — Только попробуй, — прорычал он, вставая с кресла. Его трясло. Всё тело трясло от ярости и от желания. Потому что, глядя на эту фотографию, он чувствовал не только злость. Он чувствовал, как кровь отливает от головы и приливает к паху. Член болезненно дернулся в брюках, упираясь в ширинку. — Только попробуй отдать кому-то то, что принадлежит мне. Он не стал ждать. Не стал переодеваться, не стал приводить себя в порядок. Он просто вышел из своего люкса, хлопнув дверью так, что картины на стенах качнулись. Коридор был пуст, ковровая дорожка заглушала шаги. Хёнджин спустился на этаж ниже, на этаж Феликса. Он знал номер. Он знал всё. Два года слежки, два года отслеживания через знакомых, через хакеров, через частных детективов.. он знал, что Феликс остановится именно здесь, в «Le Meurice», в номере 312. Он знал, что Феликс любит вид на тихую улочку, а не на шумную авеню. Он знал всё. Он подошел к двери, замер, прислушался. Из-за двери доносился шум воды. Хёнджин представил Феликса под струями воды. Голого. Мокрого. С каплями, стекающими по его бледной коже, по веснушкам на плечах, по его тонкой талии. От этого представления член Хёнджина стал твердым, как камень, пульсируя и требуя выхода. Он не стал стучать. Стук был бы вежливостью, а Хёнджин не собирался быть вежливым. Он просто нажал на ручку. Дверь открылась. Феликс, в своей дурацкой рассеянности, в своей привычке чувствовать себя в безопасности, забыл запереть дверь. Или не забыл, а просто не ожидал нападения в таком месте. Хёнджин вошел. Номер был погружен в полумрак, горел только торшер у кровати, отбрасывая теплые, золотистые тени на белое постельное белье. На стуле валялась его одежда. Белая рубашка, которую Хёнджин видел на фотографиях. Черные джинсы, которые так обтягивали его задницу, что у Хёнджина перехватывало дыхание. И трусы. Хёнджин подошел к стулу, взял трусы в руку. Они были еще теплыми. Он поднес их к лицу, вдохнул. Запах Феликса.. терпкий, сладковатый, с нотками пота и возбуждения. От этого запаха у Хёнджина закружилась голова, а член дернулся так сильно, что стало больно. — Блять, — прошептал он, сжимая трусы в кулаке. Он услышал, как вода выключилась. Услышал шаги в ванной. Услышал, как открылась дверь. Хёнджин быстро положил трусы на место и отошел к креслу, садясь в него с видом человека, который имеет полное право здесь находиться. Он откинулся на спинку, сложил руки на груди и ждал. Феликс вышел из ванной. На нем был только халат. Волосы мокрыми прядями падали на лицо, закрывая глаза. Капли воды стекали по шее, по ямочке между ключицами, уходили за ворот халата, туда, где грудь, где соски, которые Хёнджин помнил на вкус, сладковатые, чувствительные, твердеющие от одного только прикосновения языка. Феликс шел, вытирая голову полотенцем, напевая что-то себе под нос. Он был расслаблен, почти счастлив. И он не заметил высокую, широкую фигуру в кресле. Не сразу. Он сделал три шага, и вдруг его нога замерла в воздухе. Полотенце выпало из рук. — Какого… — Феликс замер и его лицо побледнело, а потом залилось краской. — Хёнджин?! Как ты… как ты сюда попал? Как ты узнал, где я живу? — А ты, я смотрю, не теряешь времени, — голос Хёнджина был тихим, страшным, низким, как рык перед прыжком. Он медленно поднялся с кресла.  Он был огромным в этом полумраке. — Как только я отворачиваюсь, как только я даю тебе пять минут свободы, ты сразу прыгаешь на первого встречного. Минхо, значит? Твой новый… дизайнер? Или уже трахаешься с ним? — Что ты несешь? — Феликс сделал шаг назад, упираясь спиной в дверной косяк ванной. Его руки дрожали, когда он пытался стянуть края халата, прикрываясь. — Что за бред? Ты вломился в мой номер! Ты с ума сошел! Убирайся сейчас же, или я вызову охрану! — Ах, я сошел с ума? — Хёнджин двинулся на него. — Это я сошел с ума, да? А кто это тут, — он схватил свой телефон со столика и швырнул его на кровать, где горел экран с фотографией, — развел слюни на мосту, прижимался к этому… к этому уебку? Ты мой, Феликс. Ты понимаешь? Мой мальчик. Мое тело. И я не позволю какому-то дизайнеру лапать то, что принадлежит мне. Я не позволю ему смотреть на твою улыбку. Это мои пальцы должны быть на твоей шее. — Я никому не принадлежу! — закричал Феликс, но в его голосе не было уверенности. Он чувствовал, как его член, спокойный минуту назад, снова начинает набухать, приподнимая ткань халата. — Мы развелись, Хёнджин! Два года! Убирайся, или я вызову охрану и тебя арестуют за вторжение! — Вызывай, — усмехнулся Хёнджин, делая последний шаг. Он оказался вплотную, в нескольких сантиметрах. Феликсу пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо, чувствуя его горячее дыхание на своих губах. — Вызывай. Посмотрим, что они сделают, когда увидят, как бывший муж выбивает дурь из своего маленького мальчика, который забыл, кому клялся в верности.  Феликс попытался оттолкнуть его. Он уперся ладонями в твердую грудь. Под тонкой тканью свитера чувствовались жесткие мышцы, горячая кожа и это прикосновение обожгло его. Хёнджин не шелохнулся. А потом он схватил Феликса за ворот халата, сжал ткань в кулаке и рванул на себя. Узел развязался мгновенно. Халат распахнулся, разлетелся в стороны, обнажая всё. Всё тело Феликса было бледное, влажное после душа, покрытое мелкими мурашками. Плоский живот, тонкую талию, узкие бедра, и между ними уже полустоящий член. Розовый, набухший, с капелькой влаги на головке. Феликс ахнул, пытаясь стянуть края халата обратно, но Хёнджин не позволил. Он схватил обе руки Феликса и прижал их к стене над его головой. — Смотри на меня, — прорычал Хёнджин, нависая сверху. Он смотрел в его глаза. Широко раскрытые, испуганные, злые и одновременно полные желания. Он схватил Феликса за затылок, сжав мокрые, спутанные волосы в кулак, и дернул его голову назад, заставляя смотреть вверх, в свои глаза. — Я тебя спрашиваю, Ли. Почему ты позволяешь ему к себе прикасаться? Почему ты улыбаешься ему? Почему ты надел эти джинсы, которые обтягивают твою задницу? Для кого? Для Минхо? — Это моя жизнь! — выкрикнул Феликс, чувствуя, как от боли в волосах и от близости у него подкашиваются колени. — Ты ничего не решаешь! Ты не мой муж! Ты никто! Ты просто… просто… — Заткнись, — оборвал его Хёнджин. В его глазах горело безумие. Настоящая одержимость, которая не знает границ, не знает законов, не знает ничего, кроме одного имени: Феликс. — Заткнись сейчас же. Феликс, видя, что слова не действуют, что Хёнджин просто не слышит его, не видит ничего, кроме своей ревности и своей боли, сделал единственное, что пришло ему в голову. Он размахнулся, насколько позволяли прижатые руки, и со всей силы влепил Хёнджину звонкую пощечину. Звук удара разнесся по комнате. Хёнджин замер. Его голова дернулась вбок от силы удара. На бледной щеке мгновенно проступил красный след от ладони Феликса. Он замер на долгую секунду. В комнате было тихо, только тяжелое дыхание Феликса и где-то далеко за окном звуки Парижа. Феликс тяжело дышал, чувствуя, как горит ладонь. Он ждал взрыва, крика, удара в ответ. Он знал, что Хёнджин может быть жестоким. Он видел его в ярости. Он боялся. Но Хёнджин медленно, очень медленно повернул голову. Его щека покраснела, на ней проступили следы от пальцев, губа была разбита. Но вместо ярости в его глазах зажглось что-то другое. Что-то более темное, более глубокое, более страшное. Животный голод. Его зрачки расширились, заняв почти всю радужку, дыхание стало тяжелым, прерывистым.  — Сильный, — прошептал он,  проводя языком по разбитой губе, слизывая кровь. — Злой. Весь в меня. Ты помнишь, как я люблю, когда ты борешься? Когда ты царапаешь мою спину? Он не отпустил затылок Феликса. Вместо этого он резко дернул его на себя, одновременно наклоняясь. Их губы встретились в жестком поцелуе. Хёнджин впился в его рот, как голодный зверь. Он кусал его губы требуя, чтобы Феликс открылся. Его язык ворвался внутрь, словно он пытался выпить его всего, до последней капли. Он пробовал Феликса на вкус. И это было так знакомо, так правильно, что у Хёнджина закружилась голова. Феликс застонал ему в губы. Громко, отчаянно, против воли. Стон вырвался из груди. От бессилия, от запретного желания, которое два года не давало ему спать. Которое он пытался заглушить вибратором, пальцами, любыми другими игрушками.. но все было без толку. Он вцепился ногтями в плечи Хёнджина и ответил на поцелуй с той же яростью. Он кусал его в ответ, чувствуя вкус крови. Хёнджин сжимал его так сильно, что хрустнули кости. Он вдавил Феликса в косяк двери, прижимая всем своим телом. И Феликс почувствовал, как твердый, огромный член Хёнджина упирается ему в живот сквозь ткань брюк.  От этого осознания у Феликса встало мгновенно. Полностью. Халат уже не скрывал ничего. Он висел на плечах, открывая всё. Они целовались, пока не кончился воздух. Отрываясь друг от друга, они дышали одним ртом. Слюна тянулась нитями между их губами. — Видишь? — прохрипел Хёнджин, проводя большим пальцем по разбитой, влажной губе Феликса. Палец скользнул внутрь и Феликс, сам не понимая зачем, лизнул его. Кончиком языка. — Видишь, как тебя тянет ко мне? Как твое тело помнит меня? Ты мой, Феликс. Ты мой и ты это знаешь. Это «ты мой» прозвучало как приговор. Оно отрезвило Феликса. — Нет, — выдохнул он, упершись ладонями в грудь Хёнджина. — Нет. Не сейчас. Я не могу. Хёнджин не хотел отпускать. Его челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей. В глазах горело бешенство и желание. Но он видел взгляд Феликса. Испуганный. И в этом взгляде читалось: «Еще один шаг — и ты потеряешь меня навсегда.». Хёнджин знал эту грань. Он уже перешел ее однажды, два года назад. И тогда Феликс ушел. Собрал вещи, подписал бумаги, и ушел. Хёнджин не хотел повторять эту ошибку. Он разжал хватку. Сделал шаг назад. Потом еще один. Феликс тут же завязал халат, дрожащими руками и указал на дверь. — Уходи… — сказал он. Голос дрожал, но был твердым. — Уходи сейчас же. Пожалуйста. Хёнджин стоял и смотрел на него. В его штанах стоял такой кол, что было больно. Член давил на ширинку, пульсировал, требовал выхода. Но он улыбнулся. Спокойно, как человек, который знает, что игра только началась. — Ладно, — сказал он тихо. — Как скажешь, малыш. Он направился к двери, но на пороге обернулся. Его взгляд прошелся по фигуре Феликса. — Но знаешь что, Ли? — голос его стал низким, вибрирующим, обещающим, как гром перед бурей. — Показ послезавтра. Я приду. Я сяду в первом, — он сделал паузу, медленно, со вкусом облизывая губы, — я приду к тебе. В гримерку. Или в номер. Или в подсобку. Мне все равно. Я выебу из тебя всё. Я сделаю тебя снова своим. Навсегда. Он вышел, тихо, почти ласково закрыв за собой дверь. Феликс остался стоять посреди комнаты, дрожа, как осиновый лист. Его халат снова распахнулся, член стоял твердый, влажный, готовый, яйца подтянулись к телу. Он провел дрожащей рукой по лицу, чувствуя вкус крови Хёнджина на своих губах. — Блять, — прошептал он в пустоту. Он знал, что проиграл. Он знал, что Хёнджин вернется. И он знал, что когда тот вернется, он не сможет сказать «нет». Не захочет.  Следующий день начался для Феликса с того, что он проснулся за два часа до будильника. Солнце только начинало золотить тяжелые бархатные шторы. Сердце колотилось где-то в горле, хотя он еще не успел ничего вспомнить. Тело помнило раньше, чем мозг. Первое, что он почувствовал - это ноющая, тянущая боль в шее. Он спал в неудобной позе, свернувшись калачиком, поджав колени к животу и сжав в кулаке край подушки. Второе - это сухость во рту. Язык был шершавым, прилипал к нёбу, а в горле саднило, будто он всю ночь кричал. И третье - это привкус. Металлический, чуть сладковатый привкус крови на губах. Крови Хёнджина. Феликс медленно сел на кровати. Белый махровый халат, сполз с плеча, открывая бледную, почти прозрачную кожу, покрытую мелкими мурашками от утренней прохлады. Он дотронулся до шеи и поморщился. Там, где вчера Хёнджин сжимал его за затылок, вцепившись в мокрые волосы, как в поводок, остался синяк. Феликс провел по синяку пальцем и по телу пробежала дрожь, не от боли, от воспоминания. — Идиот, — прошептал Феликс в пустоту номера. Он не знал, кого имел в виду — себя или Хёнджина. Наверное, двоих. Себя — за то, что не запер дверь, не вызвал охрану, не ударил сильнее. Хёнджина за то, что вломился, устроил сцену, поцеловал так, что у Феликса до сих пор поджилки трясутся. Он откинул одеяло, встал с кровати. Он подошел к большому зеркалу в тяжелой позолоченной раме, висевшему напротив кровати и посмотрел на себя. Из зеркала на него смотрел кто-то чужой. — Сегодня показ, — сказал Феликс своему отражению. — Сегодня важный день. Ты профессионал, Ли Феликс. Ты — модель. Ты выходишь на подиум и на тебя смотрит весь мир. Ты не будешь думать о нем. Ты не будешь. Слышишь? Не будешь. Он сказал это твердо, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Потом развернулся и пошел в душ. Феликс включил воду, отрегулировал температуру и шагнул под струи. Горячая вода смыла остатки сна, остатки страха, остатки вчерашнего поцелуя. — Не думай о нем, — приказал он себе вслух. Он пытался настроиться на нужный лад. Он представлял подиум. Свет софитов. Музыку. Сотни взглядов. Он представлял, как идет, высоко подняв голову. Он был хорош в этом. Он был профессионалом. Он родился для этого. Но между этими картинками пролезало лицо Хёнджина. — Придет, — прошептал Феликс, открывая глаза и глядя на мутное стекло душевой кабины, на котором уже выступил конденсат. — Он сказал — придет. Хёнджин не врет в таких вещах. Если он сказал, что придет — значит, придет. Завтрак прошел в полном одиночестве. Феликс заказал в номер омлет с грибами, свежевыжатый апельсиновый сок и два круассана с шоколадной начинкой. Еду привезли через двадцать минут, накрыли на маленький круглый столик у окна, расставили приборы, зажгли свечу. Но Феликс съел только половину омлета, выпил половину сока и откусил от круассана один раз. Еда стояла комом в горле. В дверь постучали. А потом, не дожидаясь ответа, в номер ворвался Минхо. — Боже, какой ты сегодня красивый! — завопил Минхо, раскидывая руки для объятий. Он выглядел как оживший солнечный зайчик. — Хотя нет, подожди, — Минхо замер, наклонил голову, прищурился, вглядываясь в лицо Феликса. — Ты выглядишь так, будто тебя трахали всю ночь. Что случилось? У тебя синяк на шее. И губы распухли. И глаза красные. Ты плакал? — Ничего, — Феликс натянул воротник халата выше. Отвернулся, делая вид, что поправляет штору. — Просто неудачно спал. Подушка была жесткая. И вчера поздно лег. Всё в порядке. — Ну-ну, — хмыкнул Минхо, но допытываться не стал. — Ладно, собирайся, красавчик. У нас репетиция через два часа. Твой костюм висит в гримерке, и я тебе скажу честно — ты обалдеешь, когда увидишь. Я обалдел. И я его делал. Феликс оделся. Просто, элегантно, без излишеств. Он не хотел привлекать внимание до выхода на подиум. Он хотел быть невидимкой до тех пор, пока не зажгутся софиты. — Ты готов? — спросил Минхо, когда Феликс застегнул последнюю пуговицу на рубашке. — Готов, — кивнул Феликс, хотя на самом деле не был готов ни к чему. Они поехали в выставочный центр на другой берег Сены. По дороге Минхо болтал без умолку. Феликс кивал, улыбался в нужных местах, смеялся, когда Минхо рассказывал анекдот, но мысли его были где-то далеко. За сотни километров от Парижа. За два года развода. За той дверью, которую он забыл запереть. Он думал о Хёнджине. О том, сидит ли он уже в зале. Или придет позже. Или вообще не придет. Он думал о том, что скажет, если увидит его. Или что сделает. Или что позволит ему сделать. — Ты меня слушаешь? — спросил Минхо, толкая его локтем в бок. — Да, конечно, — соврал он, отводя глаза. — Просто волнуюсь. Первый показ после… ну, после всего. — Не волнуйся, — Минхо сжал его руку, и его пальцы были теплыми, сухими, дружескими. Без намека на то, что бывает между любовниками. — Ты лучший, Феликс. Я в тебя верю. — Спасибо, — Феликс выдавил улыбку. Гримерка оказалась большой светлой комнатой на втором этаже выставочного центра. Три огромных зеркала в подсветке, длинные столы, заставленные косметикой — тональные кремы, помады, тени, подводки, кисти всех размеров и форм. Стулья с высокими спинками, вешалки с костюмами, суетящиеся стилисты, визажисты, парикмахеры. Воздух пах лаком для волос — едким, сладковатым, — тональным кремом с запахом сандала и адреналином — тем особенным, острым запахом, который появляется перед большим событием, когда все знают, что через несколько часов начнется что-то важное. — Феликс! — к нему подбежала главный стилист. Женщина лет сорока с короткой стрижкой, острыми скулами и таким пронзительным взглядом, что казалось, она видит тебя насквозь, вместе с одеждой, кожей и костями. — Твой костюм готов. Идем, примеряем. У нас мало времени, репетиция через час, а тебе еще макияж и укладка. Феликс последовал за ней в дальний угол комнаты, за ширму, где на высоком манекене висело нечто, отчего у него перехватило дыхание и встали дыбом волосы на затылке. Костюм был черным. Как зрачки Хёнджина в тот момент, когда он смотрел на Феликса перед поцелуем. Ткань переливалась в свете ламп, отливая серебром, углем, графитом, меняя оттенок при каждом движении, как шкура змеи. Пиджак был длинным, почти до колен, с острыми, как лезвие, лацканами, с широкими плечами, которые делали талию еще тоньше. И спина… спина была полностью открыта. Брюки были узкими, облегающими, почти как вторая кожа, с разрезами по бокам, открывающими щиколотки и косточки. И всё это было расшито мелкими стразами - тысячами, миллионами маленьких стеклянных точек, которые при свете должны были загораться тысячами звезд, как ночное небо. — О боже, — выдохнул Феликс, касаясь ткани кончиками пальцев. — Это… это невероятно. Это самое красивое, что я когда-либо видел. — Ты будешь выглядеть как падший ангел, — сказала стилист с довольной улыбкой. — Как Люцифер в день своего падения. Раздевайся, надо примерить. Стилисты помогли ему надеть костюм. Пиджак сел идеально, как влитой, облегая плечи и грудь, подчеркивая каждый мускул, каждую линию. Брюки обтянули бедра так, что Феликс почувствовал себя почти голым, и каждый шаг заставлял ткань натягиваться там, где не нужно. — Повернись, — скомандовал стилист. Феликс повернулся к огромному зеркалу в полный рост. И замер. Из зеркала на него смотрел кто-то другой. Не уставший, запуганный мальчик, который вчера целовался с бывшим мужем в дверном косяке. Нет. Из зеркала смотрел бог. Открытая спина делала его уязвимым и одновременно сильным.  — Потрясающе, — прошептал Минхо, заходя сзади и вставая рядом с Феликсом перед зеркалом. — Просто потрясающе. Я гений.  — Скромнее, — усмехнулся Феликс, но в глазах его блестели слезы. Не от грусти. От красоты. От того, что он вдруг понял, как сильно он любит свою работу. Как сильно он хочет быть лучшим. Как сильно он хочет, чтобы Хёнджин увидел его таким. — Не реви, — сказал Минхо, замечая слезы. — Испортишь макияж, а его еще нет. Давай, садись в кресло. Визажисты уже заждались. Репетиция прошла гладко, как по маслу. Феликс прошелся по подиуму раз, второй, третий, запоминая каждый шаг, каждый поворот, каждую позировку. Модели вокруг были красивыми, высокими, сосредоточенными, но каждый думал о своем, каждый готовился к выходу. Всё шло по плану, по расписанию, по графику. Но Феликс всё время смотрел в зал. Пустые белые кресла, расставленные строгими рядами, как солдаты на параде. На них еще никто не сидел, они были пустыми, холодными, безликими. Но Феликс представлял, как через несколько часов здесь будут люди. Критики с блокнотами и вечными ручками. Журналисты с камерами и диктофонами. Дизайнеры в странных костюмах, которые они сами же и придумали. Звезды - певцы, актеры, модели, блогеры. И среди них.. один. — Он придет, — прошептал Феликс, возвращаясь за кулисы после третьего прохода. — Он сказал — придет. Хёнджин не врет. Хёнджин всегда делает то, что обещает. Он вернулся в гримерку, сел в кресло перед зеркалом, и визажист начал наносить макияж. Феликс смотрел на свое отражение и видел, как он превращается из человека в образ. Из Феликса в модель. Из того, кто боится, в того, кто не боится ничего. — Скоро, — прошептал он, глядя в зеркало, но обращаясь к кому-то, кто был далеко за кулисами, в зале, в его мыслях. — Скоро ты увидишь меня. И тогда посмотрим, кто кого. Начало показа. Час Х. За кулисами царил хаос. Модели бегали туда-сюда с полупустыми бокалами шампанского, оставляя за собой шлейфы духов и обрывки смеха. Визажисты поправляли макияж на лету, тыкая кисточками в лица, приседая и выпрямляясь, как заводные куклы. Стилисты одергивали подолы, затягивали пояса, поправляли вырезы, шепотом матерясь на трех языках. Кто-то плакал в углу - начинающая модель, у которой сдали нервы. Кто-то пил шампанское прямо из бутылки. Кто-то делал дыхательную гимнастику, сидя на корточках и раскачиваясь вперед-назад. Феликс стоял перед зеркалом. Он смотрел на свое отражение и не узнавал себя. Он был красивым. Он это знал. Он был не просто красивым - он был совершенным.  Но внутри всё дрожало. Потому что где-то там, в зале, среди этих сотен людей, должен был сидеть один. Один, чье мнение имело значение. Один, ради которого Феликс, возможно, надел этот костюм. Один, которого он боялся увидеть и еще больше боялся не увидеть. — Ты первый, — сказал режиссер, подходя к нему сзади. — Открываешь показ, Феликс. — Понял, — кивнул Феликс. Музыка грянула. Феликс сделал глубокий вдох, расправил плечи, поднял голову и шагнул за занавес. Свет ударил в глаза, ослепляя на секунду. Белый, яркий, горячий свет софитов, который превращает всё вокруг в расплывчатое пятно. Подиум был длинным, на которой они с Хёнджином когда-то… Нет. Не сейчас. Не думать. Он шел и улыбался. Холодно, отстраненно, надменно, как и подобает богу, который снизошел до смертных. Не слишком широко, не слишком открыто, но так, чтобы каждый, кто смотрит, подумал: «Эта улыбка — для меня». И в этот момент, примерно на середине подиума, он понял. Хёнджина нет. Феликс не знал, как он понял. Может быть, потому что не чувствовал на себе его взгляда. Может быть, потому что зал не содрогался от его присутствия. А может быть, просто потому что сердце, это глупое, доверчивое, измученное сердце, сказало ему: его здесь нет. Ты один. Феликс дошел до конца подиума и повернулся, замер на секунду, позволяя камерам щелкнуть его со всех сторон. Одна нога чуть впереди, рука на бедре, подбородок приподнят, взгляд вдаль, в никуда, в пустоту. Улыбка не дрогнула. Плечи не опустились. Ни один мускул на лице не выдал того, что происходило внутри. Но внутри него всё рушилось. Обратный путь по подиуму был самым мучительным. Каждый шаг давался с трудом, как будто ноги увязали в бетоне. Он чувствовал, как щиплет в носу, как глаза начинает жечь, как предательская слеза готова выкатиться из уголка глаза и покатиться по щеке, прямо на камеры, прямо на всех этих людей. Он хотел разреветься. Он соврал. Он не пришел. Он обещал и не пришел. Как тогда, два года назад. Как всегда. Он дошел до конца. Свернул за занавес. И только тогда, когда тяжелая черная ткань закрыла его от зрителей, от камер, от всего мира, позволил себе выдохнуть. Выдох получился прерывистым, дрожащим, похожим на всхлип. — Феликс! Ты был великолепен! — закричал Минхо, бросаясь к нему с распростертыми объятиями. — Ты… ты разорвал этот подиум на куски, а потом склеил его обратно своей улыбкой! Но Феликс не слышал. Слова Минхо долетали до него, как сквозь толстый слой ваты. Он стоял, прислонившись спиной к холодной стене, чувствуя, как холодный, липкий пот стекает по позвоночнику, по обнаженной спине, по ложбинке между ягодиц. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Потом еще один. Потом еще. — Феликс? — Минхо приблизился, заглядывая в лицо. Его голос стал тише, осторожнее, почти испуганным. — Ты в порядке? Что случилось? Ты побледнел. У тебя губы трясутся. — Всё в порядке, — выдавил Феликс. Его голос дрожал, как струна, которую вот-вот порвут. — Просто… просто волнение. Первый показ после перерыва. Нервы. Он открыл глаза и посмотрел на Минхо. И в его взгляде была такая боль, что Минхо отшатнулся, как от удара. — Ты ищешь его, да? — тихо спросил Минхо, и в его голосе не было осуждения. Только понимание. — Хёнджина. Ты смотрел в зал и искал его. — Нет, — слишком быстро ответил Феликс, отворачиваясь. — Мне всё равно. Плевать. Пусть хоть провалится сквозь землю. Но они оба знали, что это ложь. А Хёнджин был там. Он был в закрытой зоне. Технический комната, куда никого не пускали. Там, где его не было видно из зала, где его не могли увидеть ни камеры, ни зрители. Там, где он мог смотреть на Феликса, не отрываясь, пожирать его глазами и никто не мешал. Он видел, как его малыш выходит на подиум, такой прекрасный, что у Хёнджина перехватило дыхание. Он видел, как Феликс улыбается. Улыбка, которая предназначалась всем. Но не ему. Не Хёнджину. И от этого осознания внутри Хёнджина что-то закипело. Ревность. Она поднялась из живота, обожгла грудь, ударила в голову, застилая глаза красной пеленой. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя глубокие следы. Он хотел выбежать на подиум. Прямо сейчас. Схватить Феликса за руку, рвануть на себя, утащить его за кулисы, в эту же темноту, и трахнуть. Пусть все смотрят. Пусть камеры снимают. Пусть Минхо смотрит, как его «дружок» насаживается на член Хёнджина и кричит. Пусть видят. Пусть знают. Пусть весь мир знает, чей это мальчик.  Но он не сделал этого. Он сдержался. Потому что у него был план. Потому что он хотел не просто секса - он хотел Феликса. Всего. Навсегда. И для этого нужно было терпеть. Ждать.  Хёнджин почувствовал, как его член начинает твердеть. Прямо здесь, в темноте, стоя у холодной бетонной стены, в двух шагах от суетящихся рабочих. Он закусил губу, пытаясь сдержаться, сосредоточиться на чем-то другом. Но ничего не помогало. Феликс был слишком красивым. Слишком желанным. Слишком его. Хёнджин провел рукой по ширинке, чувствуя, как член пульсирует под тканью брюк. Он расстегнул пуговицу, ослабляя давление, выпуская член на свободу. Тот выскочил, упругий, темный, с набухшей головкой, с капелькой смазки на самом кончике. Хёнджин сжал его в кулаке и начал двигать рукой вверх-вниз. Он дрочил глядя на то, как его малыш проходит мимо. Он сжимал головку большим пальцем, проводя по влажной щелке, представляя, что это рот Феликса. Что это его маленький, розовый, влажный язык скользит по головке, обводя её по кругу, дразня, заставляя Хёнджина выгибаться. Что это его горло сжимается, принимая член целиком, до основания, до волос на лобке. Он кончил. Прямо в свою руку, стоя у стены, глядя на Феликса. Сперма была горячей, обильной. Она выплеснулась на пальцы, на живот, на ткань брюк, пропитывая её насквозь. Хёнджин содрогался всем телом, прикусив кулак, чтобы не закричать, чтобы не выдать себя.  Он стоял, тяжело дыша, и смотрел, как Феликс уходит за кулисы. — Скоро, — прошептал Хёнджин, облизывая губы и слизывая капельку крови, выступившую из прокушенной губы. — Скоро, мой маленький. Я приду за тобой. И на этот раз ты никуда не денешься. А Феликс, ничего не знавший об этом. Ни о том, что Хёнджин был в десяти метрах от него, ни о том, что тот кончил, глядя на него, ни о том, что его ждет в номере, досиживал показ. Он вышел на финальный проход. Все модели вместе, рука об руку, под гром аплодисментов. Но его сердце было пустым. Хёнджин не пришел. Хёнджин соврал. Хёнджин бросил его. Снова. Когда показ закончился, когда последний гость покинул зал, когда последняя камера была убрана, Феликс быстро переоделся в свою одежду. Натянул капюшон на голову, низко, почти на глаза, чтобы никто не узнал, чтобы никто не подошел, чтобы никто не спросил: «Ты в порядке?» — Феликс, мы едем отмечать! — крикнул Минхо из другого конца комнаты. — Будет шампанское, будет куча красивых мальчиков! Ты как? — Я устал, — ответил Феликс, не поворачиваясь. Голос был глухим, безжизненным. — Поеду в отель. Отдохну. — Ты уверен? — Минхо подошел ближе, положил руку на плечо. — Может, тебе не стоит быть одному? — Уверен. — Феликс отстранился. — Завтра увидимся. Он вышел из выставочного центра на холодный парижский воздух. Феликс сел в такси, назвал адрес отеля, и всю дорогу смотрел в окно, не видя ничего. Он не пришел. Он не пришел. Он не пришел. — Идиот, — прошептал он, утыкаясь лбом в холодное стекло. Отель встретил его тишиной. Портье улыбнулся ему, пожелал спокойной ночи. Феликс кивнул, не поднимая головы, и пошел к лифту.  Он поднялся на свой этаж, прошел по мягкой ковровой дорожке к номеру 312. Он вошел. И замер так, что кровь застыла в жилах. Номер был не таким, каким он его оставил утром. Вместо привычного полумрака был мягкий, теплый, мерцающий свет от десятка свечей, расставленных повсюду. На тумбочках, на столике у окна, на подоконнике, на полу. Их огоньки танцевали, отбрасывая золотистые блики на стены, на потолок, на белое постельное белье. На столе у окна стояла открытая бутылка красного вина и два хрустальных бокала, уже наполненных до половины. Рядом — тарелка с виноградом, сыром и клубникой. На кровати были разбросаны лепестки роз.  А на самой кровати, откинувшись на подушки, развалившись с видом человека, который имеет полное право здесь находиться, сидел он. Хёнджин. На нем был только белый махровый халат, такой же, как у Феликса, только больше на три размера. Халат был распахнут почти полностью, открывая широкую, мощную грудь, жесткие, рельефные мышцы живота, темные соски, твердые от холода или от возбуждения, и полоску темных волос, спускающуюся от пупка вниз, за пояс халата. В одной руке он держал бокал с вином, в другой розу, которую медленно, задумчиво крутил между пальцами. — Здравствуй, малыш, — сказал он вкрадчивым голосом. — Я ждал тебя. Ты сегодня великолепен. Феликс стоял в дверях, не в силах пошевелиться.Ю. Глаза расширились так, что, казалось, сейчас выпадут из орбит. — Ты… — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Ты не пришел на показ. Тебя не было в зале. Я смотрел. Я искал тебя. Тебя не было. — Я был, — Хёнджин медленно улыбнулся, отпил глоток вина, не сводя с Феликса глаз. — Я был в закрытой зоне. Я смотрел на тебя, Феликс. Ты был великолепен. Так великолепен, что я кончил, глядя на тебя. Феликс почувствовал, как кровь приливает к лицу, к шее, к ушам.  — Ты… что? — Ты слышал, — Хёнджин поставил бокал на тумбочку и поднялся с кровати. Халат распахнулся еще шире, открывая бедро, и Феликс увидел край его эрекции. — Я дрочил на тебя, малыш. И представлял, как ты сосешь меня, глядя вверх своими огромными глазами. Как ты давишься, но не останавливаешься, потому что хочешь этого. — Заткнись, — прошептал Феликс, но в его голосе не было силы. — Заткнись, пожалуйста. — Я кончил на свою руку, — продолжал Хёнджин, делая шаг к нему.  — Я кончил, представляя, что это ты. Что ты сидишь на коленях передо мной, что моя сперма на твоих губах, на твоем языке, на твоем подбородке. Что ты слизываешь её, как самую дорогую еду. — Хватит, — Феликс сжал кулаки, но его тело не слушалось.  — Я не мог выйти в зал, — сказал Хёнджин, останавливаясь в метре от Феликса. — Если бы я увидел тебя вблизи, в этом костюме, с открытой спиной, с этими глазами… я бы трахнул тебя прямо на подиуме. Феликс сглотнул. — Поэтому я ждал здесь, — продолжил Хёнджин, протягивая руку и касаясь пальцами щеки Феликса. — Я приготовил вино, цветы, лепестки. Клубнику. Всё, что ты любишь. Для тебя. Только для тебя. — Зачем? — прошептал Феликс, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — Зачем ты это делаешь? Зачем мучаешь меня? Зачем заставляешь надеяться, а потом исчезаешь? — Потому что я люблю тебя, — сказал Хёнджин, и в его голосе не было насмешки. Не было лжи. Только правда. — Потому что я не могу без тебя дышать. Потому что два года без тебя были адом. Потому что я просыпался по ночам, тянулся к тебе на кровати, а там было пусто. Потому что я следил за каждым твоим шагом, за каждой фотографией, за каждым интервью, потому что боялся, что ты найдешь кого-то другого. Потому что ты моя жизнь, Феликс не выдержал. Слезы, которые он сдерживал весь день вдруг хлынули потоком. Он всхлипнул, закрывая лицо руками. — Ты не пришел, — повторил он, рыдая, чувствуя, как слезы текут между пальцами. — Я думал, ты бросил меня. Я думал, тебе всё равно. Я думал, ты просто играл со мной, как кошка с мышкой. Я шел по подиуму и хотел умереть, Хёнджин. Потому что без тебя… без тебя всё не имеет смысла. — Тише, тише, мой маленький, — Хёнджин шагнул вперед, обхватил Феликса за плечи и прижал к себе. — Я здесь. Я здесь, Феликс. Я не брошу тебя. Никогда больше. Клянусь своей жизнью, своей карьерой. Он гладил Феликса по спине. Гладил по мокрым от слез щекам, по белым, спутанным волосам. Он шептал что-то нежное, успокаивающее, ласковое… совсем не похожее на того дикого, ревнивого, одержимого зверя. — Я приготовил для тебя ванну, — сказал Хёнджин, когда рыдания Феликса стихли. — С пеной, с маслами, с лепестками. Ты любишь лепестки в ванне. Помнишь? Ты сказал мне это когда-то давно, в первую нашу поездку. Ты сказал, что мечтаешь о ванне с лепестками роз. Я запомнил. — Ты… запомнил? — Феликс поднял на него заплаканные глаза.  — Всё, — кивнул Хёнджин, проводя большим пальцем по мокрой щеке. — Каждое слово.  — Но.. если я скажу нет? — прошептал Феликс, но в его голосе не было сопротивления. — Ты не скажешь, — улыбнулся Хёнджин. — Потому что я знаю тебя, Феликс. Ты хочешь этого так же сильно, как и я.  Он взял Феликса за руку и повел в ванную. Ванная была залита мягким, мерцающим светом свечей. Воздух был тяжелым, влажным, наполненным ароматом лаванды,.. Запаха их двоих. Запаха желания. В большой, угловой ванне из белого мрамора уже пузырилась пена. Белая, воздушная, как облака, она поднималась высокими шапками, скрывая воду. На поверхности плавали лепестки роз — красные, алые, словно капли крови на снегу. Пар поднимался от воды, запотевая зеркала, делая всё вокруг размытым, нереальным, почти сюрреалистичным. — Я хотел, чтобы ты расслабился, — сказал Хёнджин, поворачиваясь к Феликсу. — Я хотел, чтобы ты забыл обо всем. О показе, о Минхо, о фотографиях, о двух годах развода. Обо всем, кроме меня. — Я не могу забыть, — прошептал Феликс, глядя в его глаза. — Ты не даешь мне забыть. Ты везде. В моей голове, в моем теле, в моей постели. Ты – как болезнь, от которой нет лекарства. — Тогда не лечись, — усмехнулся Хёнджин. — Будь больным вместе со мной. Он шагнул вперед, сокращая расстояние между ними до одного короткого, мучительного вздоха. Его руки легли на плечи Феликса — тяжелые, горячие, собственнические. Пальцы сжали мягкую ткань серой футболки, и Хёнджин рванул. Ткань треснула. Пронзительный, мокрый звук разорванной материи разнесся по ванной, как выстрел. Футболка разлетелась на две половинки, обнажая бледную, покрытую мурашками кожу Феликса, его ключицы, его плечи, его грудь с маленькими розовыми сосками, которые уже затвердели от холода и возбуждения. — Хёнджин! — ахнул Феликс, но в его голосе не было протеста. — Что? — Хёнджин отбросил остатки футболки в сторону, и они упали на мокрый пол, как тряпки. — Ты хотел, чтобы я был нежным? Ты хотел, чтобы я раздевал тебя пуговичка за пуговичкой, как в романтическом фильме? Нет, малыш. Я слишком долго ждал. Я слишком голоден. Я сорву с тебя всё, а потом заглажу вину языком. Его руки спустились ниже, к поясу джинсов. Пальцы расстегнули пуговицу, дернули молнию. Хёнджин рванул их вниз вместе с трусами одним движением. — Боже, — выдохнул Хёнджин, отступая на шаг, чтобы рассмотреть. Его глаза горели, скользя по телу Феликса. — Ты даже не представляешь, как я скучал по этому виду. Как я скучал по твоему телу. По тому, как ты дрожишь, когда я смотрю на тебя. По тому, как твой член встает от одного моего голоса. — Не смотри так, — прошептал Феликс, чувствуя, как кровь приливает к лицу, к груди, к паху. — Это смущает. — Это возбуждает, — поправил его Хёнджин. — И ты это знаешь. Ты любишь, когда я смотрю. Ты любишь, когда я пожираю тебя глазами. Потому что тогда ты чувствуешь себя желанным. А ты желанный, Феликс. Ты самый желанный мужчина на земле. По крайней мере, для меня. Он шагнул вперед, и теперь они стояли друг напротив друга. Голый Феликс и Хёнджин, всё еще в халате, но халат уже не скрывал ничего. Ткань натягивалась на эрекции, вырисовывая каждый миллиметр, каждый изгиб, каждый пульсирующий удар. — Теперь ты, — сказал Феликс. — Снимай. Или я сниму сам. Зубами. — Дерзкий, — усмехнулся Хёнджин. — Мне нравится. Он не стал ждать. Он стянул халат одним движением и отбросил его в сторону. И Феликс увидел его. Хёнджин стоял перед ним, обнаженный, огромный, прекрасный, как античная статуя, ожившая и дышащая страстью. Широкие плечи, мощная грудь, жесткие мышцы живота, темные соски, полоска темных волос, спускающаяся от пупка вниз. И член.. длинный, толстый, темный, с набухшей головкой, с капелькой смазки на самом кончике. Он стоял почти вертикально, пульсируя в такт сердцу, и Феликс почувствовал, как у него пересохло в горле. — Нравится? — спросил Хёнджин, перехватывая его взгляд. — Скучал по нему? Помнишь, как он входил в тебя?  — Заткнись, — прошептал Феликс, но его член дернулся, выпустив новую каплю смазки. — Заткни меня сам, — усмехнулся Хёнджин. — Поцелуем. И он набросился на Феликса. Хёнджин впился в его губы, как голодный зверь, кусая, требуя, вторгаясь языком глубоко, нахально, жадно. Он пробовал Феликса на вкус. Феликс застонал ему в рот, вцепился ногтями в его плечи, царапая кожу, оставляя красные полосы. Он отвечал на поцелуй с той же яростью, с той же голодной тоской, кусал нижнюю губу Хёнджина, тянул на себя, чувствуя, как слюна смешивается с кровью, как она течет по подбородкам, капая на грудь, на живот, на пол. — Я хочу тебя, — прорычал Хёнджин, отрываясь от его губ на секунду, чтобы перевести дыхание. Слюна тянулась нитями между их ртами, блестя в свете свечей. — Я хочу тебя прямо сейчас… Я больше не могу ждать. — Тогда не жди, — выдохнул Феликс. — Трахни меня. Трахни меня так, чтобы я забыл, как меня зовут. Чтобы я забыл, что мы разводились. Хёнджин не стал ждать. Он подхватил Феликса под бедра и поднял его в воздух. Феликс ахнул, обхватив ногами его талию, чувствуя, как твердый, горячий член Хёнджина упирается ему в промежность, скользит по яйцам, по головке, по входу. Хёнджин сделал шаг вперед, к ванне и опустил Феликса в воду. Вода была горячей, почти обжигающей. Пена облепила их тела, белая, ароматная, скользкая. Лепестки роз прилипли к коже Феликса. Хёнджин опустился на колени в воду, раздвинул ноги Феликса шире, устраиваясь между ними и наклонился для нового поцелуя. Этот поцелуй был другим. Медленным, глубоким, почти нежным. Хёнджин проводил языком по губам Феликса. Обводя их контуром, дразня, заставляя Феликса открыться. Когда Феликс разомкнул губы, Хёнджин вошел внутрь, не торопясь, пробуя каждый миллиметр. Их языки встретились, сплелись, заскользили друг по другу. Слюна текла по подбородкам, смешиваясь с водой, с пеной, с лепестками роз. — Ты такой сладкий, — прошептал Хёнджин, отрываясь от его губ и спускаясь ниже. Он целовал его подбородок, шею, ямочку между ключицами, облизывая капли воды, капли слюны, капли слез. Он кусал нежно, почти ласково, оставляя влажные следы на коже Феликса. — Я мог бы целовать тебя вечность. Я мог бы лизать тебя всего, от макушки до пяток, и никогда не насытиться. — Тогда докажи, — выдохнул Феликс, запрокидывая голову, открывая шею для поцелуев. — Докажи, что я нужен тебе. Хёнджин спустился ниже. Он целовал грудь Феликса — сначала одну, потом другую, — обводя языком соски, покусывая их, заставляя Феликса выгибаться и стонать. Он перевернул Феликса в воде, укладывая его на живот, на мраморный край ванны. Пена скользила, лепестки роз прилипали к спине Феликса, к его ягодицам, к его бедрам. Хёнджин раздвинул его ноги коленом, открывая розовое, влажное, пульсирующее отверстие. — Ты такой красивый, — прошептал он, проводя пальцем по входу, чувствуя, как мышцы сжимаются от прикосновения. — Такой узкий. Такой горячий. Я войду в тебя, и ты забудешь, как дышать. — Тогда входи, — выдохнул Феликс, утыкаясь лицом в мокрый край ванны. — Не бойся. Я не сломаюсь. Хёнджин наклонился, поцеловал его в шею, в лопатку, в позвоночник. А потом выпрямился, взял свой член в руку, навел на вход, и вошел. Одним движением. До конца. До основания. Феликс закричал. Хёнджин заполнил его целиком, растягивая, раздвигая, проникая туда, куда не проникал никто и никогда за эти два года. Феликс чувствовал, как член Хёнджина пульсирует внутри него, как каждый миллиметр его стенок обжигает, как каждое движение отдается в позвоночнике, в голове, в кончиках пальцев. — Блять… — простонал Хёнджин, замирая на секунду, чтобы привыкнуть, чтобы не кончить сразу. — Такой тугой.. Как в первый раз. Будто ты ждал меня все это время.  — Я ждал, — прошептал Феликс, чувствуя, как слезы снова текут по щекам. — Я всегда ждал только тебя. Даже когда ненавидел. Даже когда пытался забыть. Я ждал. Хёнджин начал двигаться. Медленно, глубоко, размеренно. Он выходил почти полностью, оставляя внутри только головку, а потом входил снова, заставляя Феликса выгибаться и стонать. Вода плескалась вокруг них, пена оседала, лепестки роз прилипали к мокрой коже. — Быстрее, — попросил Феликс, сжимаясь вокруг члена Хёнджина. — Пожалуйста.. быстрее. Я хочу чувствовать тебя.. Хёнджин ускорился. Он вбивался в Феликса с такой силой, что ванна вибрировала, вода выплескивалась через край, заливая пол, заливая лепестки, заливая разорванную одежду. Феликс кричал, громко, в голос, не стесняясь, не сдерживаясь. Он кричал имя Хёнджина, он кричал ругательства, он кричал что-то бессвязное, что-то отчаянное. —  Я твой! Я твой навсегда! — кричал Феликс, вцепляясь в край ванны так сильно, что ногти скребли по мрамору. — Ты мой, — рычал Хёнджин, входя в него снова и снова, чувствуя, как оргазм накатывает, как яйца подтягиваются, как позвоночник немеет. — Ты мой, и никто не посмеет к тебе прикоснуться. Я убью любого, кто посмотрит на тебя. Я убью любого, кто встанет между нами. Хёнджин наклонился, обхватил Феликса за плечи, прижал к себе, вжимаясь в его спину грудью. Их тела были мокрыми, скользкими, горячими. Хёнджин целовал его в шею, в плечо, в ухо. Влажные, грязные поцелуи, с языком, с покусываниями, со слюной, которая текла по коже Феликса, смешиваясь с водой и потом. — Я люблю тебя, — прошептал Хёнджин в самое ухо, чувствуя, как Феликс сжимается вокруг него от этих слов. — Я люблю тебя, Феликс. Я люблю тебя, и я никогда не отпущу. — Я тоже, — выдохнул Феликс, поворачивая голову, ловя его губы в поцелуе. — Я тоже люблю тебя, идиот.  Хёнджин кончил. Вжимаясь в Феликса так глубоко, как только мог, замирая, выгибаясь, содрогаясь. Сперма выплеснулась внутрь и  Феликс чувствовал, как она растекается внутри него, как каждая капля обжигает, как каждое сокращение Хёнджина отдается в его теле. И Феликс кончил. Без прикосновений к члену, только от толчков, только от наполнения, только от того, как Хёнджин двигался внутри него. Сперма выплеснулась на мраморный край ванны, на лепестки роз, на пену. Они стояли, обнявшись, тяжело дыша, чувствуя, как вода остывает, как пена оседает, как свечи догорают. Хёнджин не выходил из Феликса. Он оставался внутри, наслаждаясь теплом. — Ты не представляешь, как я скучал, — прошептал Хёнджин, целуя Феликса в макушку. — Как я скучал по этому. По твоему теплу. По твоим стонам. По тому, как ты сжимаешь меня. — Я знаю, — прошептал Феликс, закрывая глаза. — Я тоже скучал. Каждую ночь. Каждый день. Каждую минуту. — Больше никогда, — сказал Хёнджин, и в его голосе была клятва. — Никогда больше не расстанемся. Я не переживу этого снова. — Никогда, — согласился Феликс, чувствуя, как его тело расслабляется, как напряжение уходит, как два года боли растворяются в горячей воде, в лепестках роз, в сперме, текущей по его бедрам. Они стояли в ванной, обнаженные, мокрые, опустошенные и счастливые, и целовались. Медленно, смакуя. Их языки скользили друг по другу, слюна текла по подбородкам, смешиваясь с водой и слезами. Им не нужно было слов. Всё уже было сказано. Хёнджин вышел из Феликса с тихим, влажным звуком, и Феликс почувствовал, как сперма вытекает из него, стекая по бедрам в воду. Хёнджин развернул его, прижал к себе, обнял так крепко, как только мог. — Я люблю тебя, — сказал он снова, глядя в глаза Феликса. — И я тебя люблю, — ответил Феликс, и впервые за два года он сказал это без боли. Свечи догорали. Вода остывала. Но им было тепло. Потому что они наконец-то были вместе.