сны и красная дверь

He keeps having feverish dreams

That he can never ever leave

He wakes, head aches, funny taste to his tea.

luvcat

      Он был глубоко убеждён, что состояние пьянящего дурмана после десятой чаши вина послужит ему якорем спасения в многочисленных, но так и не ставших родными ликах тревог и скрытых страхов. Дрожащие, словно в судороге, руки сжимают деревянную чашу, и в бреду хмельного тумана он чуть ли не слышит её жалобный стон, но ему было чуждо это видение. Мутный взгляд сиреневых глаз уже который час не отпускал мигающий огонь свечи, скрытый так бережно под стеклянным куполом с отверстием сверху.       Если напрячь память, то можно вспомнить, что ему в принципе больше не доверяли обычных свечей без стеклянной крышки: уж слишком часто Дейрон — он же принц, он же первый сын принца Мейкара Таргариена и Дианны Дейн, которого и злые языки, и вполне справедливые глаза отца именовали Пьяницей, — в состоянии как похмелья, так и оцепенения пьянства задевал свечи так часто, что всё норовил в одну из ночей поджечь себя и так бы и умер. На похоронах его не посмеялся бы только младенец от непонимания происходящего, а уж младший брат Эйрион своим хохотом проводил всю церемонию, под конец завершив всё фразой, что была бы у всех на устах: «И поделом, что с него было взять». Возможно, наконец, за столько лет высказав одну нормальную мысль, и люди бы даже закивали ему в согласии.       Так, ладно, это уже походило на жалкое самоедство, последнее — так точно.       — …спрятали вино?       Дейрон медленно моргает, но не поднимает глаз на присевшую рядом девицу.       В голове — кисель из утраченных мгновений, выпавших из памяти, словно монеты из прохудившегося кошеля. Он помнит траву под коленями — холодную, влажную от утренней росы, хотя какое там утро, когда солнце уже давно перевалило за полдень, а он всё никак не мог продрать глаза. Помнит, как пальцы сжимали рукоять клинка — того самого, что отец подарил ему на шестнадцатый день рождения, с рубином в навершии и гравировкой на валирийском, которую Дейрон так ни разу и не прочёл, потому что каждый раз, когда он брал клинок в руки, его начинало мутить от осознания собственной никчёмности. Или от вина. Скорее второе, но он давно перестал разделять эти два состояния.       Эйгон. Семеро милостивых, Эйгон.       Младший брат сидел тогда на траве, прижав колени к груди, и смотрел на Дейрона круглыми от ужаса глазами. Белёсые волосы, такие же тонкие и редкие, как у покойной матери — или, по крайней мере, как он её себе представлял, потому что помнил лишь тёплые руки и запах молока, — разметались по плечам, и в них запутались сухие травинки и мелкий речной песок. Дейрон тогда наклонился к нему слишком резко, и очередной приступ тошноты скрутил внутренности узлом, отчего клинок в его руке дёрнулся, едва не задев его ухо. Эйгон вздрогнул — всем телом, как испуганный заяц, — и замер, даже дышать перестал, словно боялся, что любое движение заставит пьяного старшего брата полоснуть его по горлу.       Смешно. Дейрон даже мухи не способен обидеть в таком состоянии. Максимум — наблевать на чьи-то сапоги.       Он не помнит, как именно она возникла из ниоткуда — то ли вынырнула из-за деревьев, то ли спустилась с небес на невидимых крыльях, — но её пальцы легли поверх его ладони, сжимающей клинок, и они были на удивление тёплыми. Контраст с его собственными — ледяными, дрожащими, покрытыми мелкими каплями пота — казался почти неприличным. Она не сказала ни слова. Просто аккуратно, с какой-то будничной решимостью, разжала его хватку, и клинок, сверкнув на солнце рубином, перекочевал в её руки. Дейрон даже не сопротивлялся. В тот момент он был слишком занят тем, что его желудок решал, стоит ли извергать наружу остатки вчерашнего ужина или всё же оставить их при себе для дальнейшего переваривания.       Пока он, согнувшись почти пополам, дарил траве щедрую порцию кислого вина и непереваренных фруктов, она спокойно, словно занималась этим каждый день, подстригла волосы Эйгона. Ножницы — откуда они у неё взялись, Дейрон так и не понял, — мягко щёлкали в тишине, и белёсые пряди падали на траву, как первый снег, который никогда не держится дольше часа. Брат сидел смирно, как мышонок, и даже не пискнул, хотя Дейрон видел краем глаза, как дрожат его тонкие пальцы, вцепившиеся в собственную рубаху. Она завернула остриженные волосы в платок — белый, с вышитой по краям какой-то птицей, кажется, — и спрятала его в складках своего платья.       Как они добрались до этого трактира? Дорога была сплошным кошмаром, склеенным из обрывков похмельного бреда и дорожной пыли. Дейрон помнил, как висел на шее коня, моля богов — старых, новых, да хоть самого Неведомого — чтобы мир перестал вращаться. Каждое слово, которое Эгг перешептывался с этой девицей, вонзалось в его виски раскаленными иглами. «Тише... умоляю, тише...» — скулил он, чувствуя себя самым жалким созданием в Семи Королевствах.       Коррин. Да, кажется, её звали Коррин.       Она была «подарком» отца. Принц Мейкар, чье лицо при виде старшего сына всегда принимало выражение человека, случайно наступившего в конский навоз, долго терпел. Он кричал так, что жилы на шее вздувались, он раздавал подзатыльники, которые могли бы свалить быка, но Дейрон продолжал искать спасения на дне бочки. В конце концов, гордый и суровый Мейкар, сгорая от стыда, обратился к своему брату. О чем они говорили в тот вечер, Дейрон не знал, но вскоре на пороге его покоев в Летнем Замке возникла она.       Лисенийская девица. Мейкар, вероятно, рассудил с присущей ему тяжеловесной логикой: если сын не может бросить пить, пусть хотя бы переключит свое внимание на пороки более... управляемые. Пусть лучше тонет в объятиях женщины, чем в вине. Так он хотя бы будет под присмотром, а не валяться под забором в Летнем Замке, позоря герб с трехглавым драконом.       За неё отвалили целое состояние.       Лисенийка была плодом долгих трудов в одном из самых дорогих «домов наслаждений» Лиса. Её обучали искусству ублажать мужчин с малых лет, и Мейкар, в своем параноидальном стремлении к совершенству, или хотя бы чистоплотности, предпочел заплатить золотом, лишь бы принц крови не подцепил дурную болезнь от какой-нибудь портовой девки.       Но Дейрон обманул ожидания отца. За долгие месяцы он так и не коснулся её как любовник.       Она стала его тенью. Его нянькой. Компаньонкой в его бесконечных прятках от реальности. Коррин оказалась на редкость азартной: она играла с ним в кости и карты, где ставкой был каждый глоток вина. И, к величайшему огорчению Дейрона, она выигрывала почти всегда. Благодаря этой молчаливой девице уровень эля в его желудке значительно упал, что, впрочем, не мешало ему чувствовать себя еще более несчастным. Отец, завидев такие плоды «терапии», окончательно приставил её к сыну, приказав следовать за ним тенью даже на Эшфордский турнир.       Дейрон не хотел туда ехать. Тревога грызла его изнутри. Ему снились сны — пророческие, тяжелые, липкие. Он видел тень великана, накрывающую всё вокруг, и под этой тенью дракон падал замертво. Это видение преследовало его, заставляя руки трястись еще сильнее.       Он посмотрел на неё, когда она подошла совсем близко. Типичная валирийская внешность: кожа белее молока, черты лица изысканные и тонкие. Но глаза... глаза всё портили. Они не были фиолетовыми, как у него. Они были темно-зелеными, густыми и мутными, как застоявшаяся вода в болотах Перешейка.       — У тебя глаза как болото, — буркнул он ей однажды, проваливаясь в хмельной сон.       — Сочту за комплимент, мой принц, — ответила она тогда без тени иронии, лишь едва заметно пожав плечами.       Были и забавные моменты — если это слово вообще применимо к его существованию.       Однажды он, в очередной раз отказавшись от её помощи, ведь: «не трогай, я сам, я принц, в конце концов», попытался подняться после особенно долгого сидения на корточках — и споткнулся о собственную ногу. Шлёпнулся на пол всем телом, как мешок с гнилой картошкой, и замер, мыча что-то нечленораздельное, пока Коррин стояла рядом и смотрела на него сверху вниз с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «я же говорила».       — Ваше величество, вы в порядке? — спросила она, даже не пытаясь скрыть усмешку.       — Не подходи, — простонал Дейрон, уткнувшись носом в половик. — Я сам.       — Пол холодный, мой принц.       — Я заметил.       Она тогда всё-таки подошла — не чтобы поднять, нет, просто села рядом на корточки и ждала, пока он сам соизволит встать. Ждала долго. Дейрон пролежал так с минуту, потом другую, потом сдался и протянул руку. Она помогла ему подняться — и ни слова не сказала о том, что он всё-таки согласился на помощь.       Было и другое.       Каждый раз, когда он тянулся за новой чашей, Коррин оказывалась рядом — невзначай, будто случайно, — и её пальцы ложились поверх его, мягко отбирая кубок.       — Ваше величество, — говорила она тем самым ровным голосом, — вы помните, что случилось в прошлый раз?       Дейрон морщился и делал вид, что не помнит. Но помнил. Все помнили.       Его нашли на рассвете — голого, как новорождённый, на верхушке западной башни Летнего замка. Он сидел на парапете, болтал ногами над пропастью и пытался объяснить подоспевшей страже, что собрался прыгать в стог сена, который ему привиделся внизу. Стога не было. Внизу были камни. Мейкар тогда, говорят, поседел ещё на несколько оттенков, а Эйрион смеялся до колик.       Коррин напоминала об этом каждый раз, когда видела, что он готов напиться до состояния «башня и прыжок».       — Я просто хотел… — начинал Дейрон.       — Выпейте молока, ваше величество, — перебивала она безжалостно.       И она ставила перед ним кувшин с холодным молоком, а вино убирала в шкаф и запирала на ключ, который носила на шее, под платьем. Дейрон ненавидел этот ключ. Он снился ему в кошмарах — маленький, медный, с выгравированной виноградной гроздью, — и каждый раз, когда Коррин касалась его сквозь ткань, проверяя, на месте ли, Дейрон чувствовал, как внутри закипает бессильная злоба.       Перед тем как сбежать от сопровождающих их рыцарей, Дейрон хотел остричь и её, чтобы не выдавать их происхождение. Но в итоге они просто спрятали её серебряные волосы под грубым платком, а её шелка — те откровенные наряды, что едва прикрывали наготу, вызывая у Дейрона скорее озноб, чем желание — сменили на простое крестьянское платье. В этом сером рубище она казалась почти человечной.       Дейрон издал неопределенный звук, нечто среднее между стоном и рычанием, и уронил голову на скрещенные руки. Столешница была холодной, и это на секунду принесло облегчение.       Коррин вздохнула. Это был не вздох раздражения, а скорее досады, какую испытывает мать, видя, что ребенок снова разбил колено. Она подошла вплотную, и он почувствовал тепло, исходящее от её тела. Это тепло было пугающим и манящим одновременно.       — Ваше величество, — прошептала она.       Голос её был мягким, как бархат, и обволакивающим. Дейрон не шевелился.       Он чувствовал, как её бледные пальцы, пахнущие костровым дымом и мылом, невесомо коснулись его плеча, а затем скользнули выше. Она задела золото колец в его ушах — те самые серьги, которые он по глупости забыл снять, и которые могли выдать его любому внимательному разбойнику.       В этот момент, когда тревога снова начала сжимать его сердце своими ледяными когтями, Дейрону до боли захотелось раствориться в ней. Слиться с этой спокойной, зеленоглазой девой в нечто единое, чтобы её непоколебимое спокойствие вытеснило его страх. Ему хотелось вцепиться в её руку, как утопающий вцепляется в обломок мачты, лишь бы не уйти на дно того самого болота, которое он видел в её глазах.       — Давайте, поднимайтесь, — тихо произнесла она, наклоняясь к самому его уху. — Я уложу вас в постель.       Дейрон снова не ответил. Или ответил, но так, что даже он сам не разобрал собственных слов — они рассыпались где-то на полпути от горла к языку, превратившись в невнятное бульканье, больше похожее на предсмертный хрип утопающего, чем на речь венценосного отпрыска древнейшего рода. Девица уже привычно не обратила внимания на это безобразие. Она вообще обладала удивительной способностью игнорировать его пьяные выходки с таким видом, будто наблюдала за капризами нашкодившего ребёнка, у которого к тому же поднялась температура. Это бесило. Это успокаивало.       — Не-не, — выдохнул он, когда её пальцы легли ему на плечо, пытаясь приподнять. — Не надо. Я сам.       Он соврал. Как врал всегда, когда речь заходила о том, чтобы сделать хоть что-то самостоятельно. Руки его дрожали так, что он едва удерживал собственную голову, а ноги, стоило им коснуться пола, превратились в два мешка с костями, начинённые чужими, непослушными суставами. Дейрон всё же встал — с пятой попытки, уцепившись сначала за край стола, потом за спинку стула, потом за её протянутую ладонь, которую он сжал с такой силой, что кости, должно быть, захрустели. Коррин не вскрикнула. Только перехватила его под локоть другой рукой, принимая часть веса на себя, и повела к лестнице, в комнату, где его ждала постель, стоявшей в углу комнаты — узкой, застеленной грубым полотном, пахнущей воском и потом прежних постояльцев.       — Вы тяжёлый, когда пьяны, — заметила она так, будто к слову.       — Если ты не заметила, я выше и шире тебя в разы, — буркнул он в ответ, запнувшись о собственную ногу и едва не уронив их обоих.       — Да, но когда вы трезвы, вы лёгкий как тростник.       Дейрон хотел огрызнуться, но оступился снова — на этот раз удачнее, потому что колени его подкосились, и он рухнул на кровать плашмя, увлекая девицу за собой. Она приземлилась рядом, больно ударившись плечом о его грудь, и замерла на мгновение, прежде чем попытаться отстраниться. Он не отпустил.       — Постой, — выдохнул он в её волосы, пахнувшие чем-то горьким и сладким одновременно — может быть, полынью, может быть, просто дымом от очага, у которого она сидела вечером. — Полежи так.       Она послушно замерла. Не дышала даже, кажется, — только сердце её колотилось где-то у его ребер, и это был единственный звук, который он сейчас слышал отчётливо. Не скрип половиц, не завывания ветра за тонкой стеной, не собственное дыхание, полное винных паров. Только её сердце. Тук. Тук. Размеренно, как маятник. Как счётчик, отсчитывающий мгновения до того, как он снова всё испортит.       — Ваше величество, — шепнула она в ткань его камзола, и голос её звучал глухо, — вам надо спать.       — Не называй меня так.       — Как?       Дейрон не отозвался. И не потому, что слова застряли в пересохшем горле — хотя и красноречие покинуло его вместе с остатками гордости, — а оттого, что к кадыку подкатила густая, неодолимая тошнота. Этот довод был весомее любых оправданий.       Судорожно, почти грубо, он вцепился в её хрупкие плечи, пальцами сминая простую ткань платья, и резко вскинулся. Оттолкнув Коррин к самому изголовью, принц рухнул на край ложа. Пальцы до белизны суставов впились в нетесаное дерево каркаса, и в следующую секунду его тело содрогнулось в мучительном спазме: желудок изверг остатки дешевого эля прямо на дощатый пол.       Коррин лишь молча выпрямилась, поправляя смятый ворот. Она присела на измятых простынях и, глядя на согнутую спину принца, лишь досадливо цыкнула языком — в этом звуке не было брезгливости, лишь усталое понимание того, что ей вновь придется наводить порядок за ним.