Отголоски

I

      Завершиться хэппи-эндом его история не могла. Ви понял это достаточно рано, чтобы успеть привыкнуть, как свыкаются в конце концов с фоновым шумом: он раздражает и давит до тех пор, пока не перестаёшь его замечать. «Уотсонская шлюха», может, когда-нибудь и доберётся до нелогичного, приторного финала, где всем героям раздадут по куску счастья, но не Ви. До самого конца, впрочем, он цеплялся — даже не за смутную надежду, а за её обрывок, что Альт вдруг напишет какой-нибудь ебучий божественный код, щёлкнет пальцами и починит его. Или что Джонни, хотя бы один, сука, раз, заткнётся и послушает, не полезет геройствовать, не станет жертвовать собой, оставив Ви мариноваться ещё полгода, с каждым днём всё глубже проваливаясь в липкую, вязкую яму отчаяния.       У него есть Керри. И от его присутствия проще не становится. Керри — одновременно якорь и крючок под рёбрами: тянет вниз и держит на поверхности. Особенно с тех пор, как начались его концерты в «Хрустальном дворце». Ви стал ловить себя на мысли, что, может, им обоим было бы лучше, если бы Керри вообще не возвращался на Землю. Это его мечта — быть на высоте в самом прямом, блядь, смысле. И по голосу, по интонациям во время коротких созвонов, по тому, как он смеётся, как разговаривает и пересказывает сплетни, ясно: Керри там хорошо. Во всяком случае, лучше, чем здесь.       Он уже покорил Найт-Сити — зачем возвращаться? Чтобы снова вязнуть в чреве города? Чтобы тянуть за собой ходячий труп, которому впору выбирать себе нишу в Колумбарии? Слишком это неправдоподобно. Слишком сказочно. Пару месяцев назад Ви, может, и позволил бы себе поверить в подобную херню — в чудеса, в счастливые совпадения, в то, что ему вдруг крупно повезёт. Керри, их встреча — да, их вполне можно было бы назвать подарком судьбы, если бы судьба вообще умела что-то дарить. Но теперь, когда в его голове, висках, каждом нерве и синапсе всё отчётливее и навязчивее тикают часы, — нет.       Они могли быть в «Хрустальном дворце» вместе. Ви не сомневался: для Керри достать лишний билет — хоть в Европу, хоть на Луну — вопрос пары звонков. И сам хотел бы увидеть Землю со стороны, представить её маленькой, далёкой и чужой. Посоветовался с Виком и получил очередную пощёчину от реальности: в его состоянии выходить в невесомость сродни самоубийству. Ви в последнее время от обычных перелётов на ави выворачивает наизнанку сильнее, чем после самых жёстких джонниных загулов. Какой, к чёрту, космос? Расклад прост до тупости: рокербою — космические дали, а его подыхающему бойфренду — земля и ладан.       С другой стороны, теперь он живая легенда «Посмертия». Можно работать — нужно работать, выполнять заказы, пока силы окончательно не иссякли, тело слушается, руки не так сильно дрожат, зрение не плывёт после каждой погони или драки. Поддерживать, в конце концов, свою репутацию. Делать вид, что она имеет значение.       Охуенная вышла жизнь. Родители вбухали тонны эдди, чтобы протолкнуть его в академию «Арасаки». Он годами задрачивал теорию, привыкал к экспериментальному хрому, заёбывался в контрразведке, ставил подножки, прыгал выше головы, чтобы однажды добраться до верхушки. Работал на репутацию. А в итоге сдохнет на весь город известным наёмником, стяжающим чужую славу. Не он, а Джонни разъебал тогда «Арасаку». И не он, а Джонни должен был выйти из «Микоши» живым.       Мысль эта не даёт покоя — возвращается снова и снова, как заевший трек. Если при Керри Ви старался держать себя в руках и делать вид, что произошедшее его мало волнует, в его отсутствие жизнь стала лететь в пизду с куда более стремительной скоростью. Дежурные вопросы — "Ну что, отдохнул?", "Как себя чувствуешь?" — бесят до скрежета зубов, вызывая желание плюнуть в ответ ядовитое: "Сам-то как думаешь?" Но эти же вопросы по-своему успокаивают. Дают понять, что он, наверное, не зря живёт, потому что рядом есть человек, которому искренне не поебать.       И когда настанет час — а это "когда" давно перестало быть призрачным "если", — этому человеку будет больно. Ради него Ви сдерживал кашель, прятал за спиной окровавленные руки, будто нашкодивший ребёнок. Аккуратно, почти убедительно врал: "Новые таблетки Вика помогают, мне лучше", "Плохо спал, но ничего, на мне же всё как на собаке заживает". Лгать он умеет так же хорошо, как стрелять.       Но пока Керри рядом нет, храбриться не имеет смысла. Есть в его новом стиле жизни что-то от Джонни, которого в этом пиздеце очень не хватает. Ви и без него понимает, что попросту жалеет себя и скатывается в инфантильное "меня обидели", но со стороны правду услышать было бы проще. Особенно в фирменной подаче Джонни: грубой, язвительной, едкой и честной.       Днями Ви мотается по городу, набирает заказы десятками, продаёт собранные с трупов пушки, заглядывал раньше к Панам, чтобы послушать байки ветеранов, пока они не уехали. Денег на счету лежит неприлично много, и, хоть до богатств Керри ему ещё далеко, Ви ощущает ту пресыщенность средствами, которая неизбежно настигает всех обеспеченных людей. Забавно, что родители никогда на избыток финансов не жаловались. Видимо, он их всё-таки переплюнул.       К вечеру, когда солнце сползает вниз, Ви отмечает в голове, что жить ему осталось на день меньше — больше не шесть месяцев, а пять-четыре-три. Иногда — того требует статус — заваливается в «Посмертие» к Клэр и надирается там, иногда по серпантинам Норт-Оука добирается до виллы Керри, по всей её площади собирает бутылки и волочится добивать здоровье в душе. В голову неизбежно лезут одни и те же навязчивое мысли, от которых не отделаться: Альт оставила его без души. Он вообще человек? Или скоро Керри будет стоять над могилкой нового искина, которого Альт запрограммировала идеально имитировать Ви, сдохнувшего на помойке после пули от мистера ДеШона? Как-то раз Ви услышал, что его прозвали аномалией Найт-Сити. Вот уж действительно классный титул, делающий ему, наверное, ещё большую честь в кругах других наёмников и фиксеров. Ещё бы ему не было на неё абсолютно насрать.       Вилла Керри — единственное место, где хочется ночевать. Ви по-прежнему платит за аренду квартир в Глене и на Площади Корпораций, но в обитель прошлой версии себя самого больше не возвращается. К Керри он официально вроде тоже не переезжал — у них опять всё сложилось как-то стремительно и бессовестно: Керри, ни сказав ни слова, добавил его в систему безопасности и объявил, что Ви может заходить в любое время. Не восприняв его слова всерьёз, поначалу Ви стеснялся оставаться на ночь или приезжать в нелепо поздние часы, но, быстро привыкнув к бешеному и дёрганному ритму жизни Керри, свыкся с мыслью, что это теперь и его дом тоже. Частично перевёз вещи и думать забыл о том, что недавно жил не на этом райском холме, а в самом сердце города.       Но без Керри вилла всё-таки ощущается другой. Нельзя сказать, чтобы она опустела или вымерла, потому что царящий вокруг беспорядок сам по себе дышит энергетикой её хозяина. Просто без Керри Ви порой видит себя чужаком, случайно забредшим в пространство, более тонкое, чем он сам. Как любой творческий человек, Керри чувствует мир не так, как простой обыватель. С первого дня их знакомства Ви подметил, что Керри всегда воспринимает происходящее с ним через призму музыки. Он и сам — как волна: живая, гибкая, постоянно меняющаяся, но при этом невероятно цельная. Керри как-то сказал, что Ви своим упорством заново разжёг в нём жизненный огонь. Ви не согласился с ним тогда и не готов согласиться сейчас. Потому что, если кто-то кого-то и удерживает на плаву и не даёт окончательно рухнуть, так это Керри. Его энергия, его честность, его детская открытость. Это за него можно зацепиться.       Всё, к чему прикасается Керри, перенимает частичку его творческого безумия, впитывает в себя его нерв, его ритм и уже не может существовать иначе. Воздух на вилле словно соткан из музыкального напряжения, натянут, как струна, едва слышно гудит, стоит только прислушаться. Но сильнее всего это чувствуется там, где Керри оставил себя почти буквально — в своей коллекции гитар.       Проснувшись далеко после полудня, Ви какое-то время лежит, не двигаясь, пялится в потолок и ловит себя на навязчивом желании снова посмотреть на них. Соскучился по Керри что ли? Да, похоже на то. Встаёт он не сразу. Подъём предваряет привычный ритуал: посчитать, сколько часов проспал на этот раз. Чем больше проходит времени, тем сильнее он нуждается во сне. Можно было бы назвать новый образ жизни здоровым, если бы от девяти часов значение не стремилось к тринадцати. Хоть на ор будильника он пока реагирует.       Подниматься тяжело. Тело и правда как чужое, медленное, подчиняется неохотно. Утренняя рутина стала до смешного примитивной: таблетки от головной боли, от тошноты, иммунодепрессанты, блокаторы, витамины, какая-то россыпь, присланная Мисти, — Ви уже не помнит, что из этого зачем, просто глотает по привычке, запивая водой с горьковатым привкусом. За едой опять идёт носом кровь. Ви морщится, зажимает переносицу, откидывает голову — и в этот же момент боль врезается в череп тупым ударом, как если бы кто-то изнутри с нажимом вёл тесаком по кости. Даже после всей этой химической бомбардировки.       У него висит с десяток непрочитанных сообщений. Даже если там и есть что-то важное, взгляд Ви не цепляется за них, а съезжает в сторону линейки гитар. И для Керри, и для Джонни музыка была чем-то большим, чем способом заработать или выебнуться перед толпой. Ви не смог бы нормально сформулировать, но смутно понимает: для них это язык, нечто более глубокое, чистое и прямое, чем слова. После концерта, когда Джонни фактически вытеснил его из собственного тела и полностью перекрыл обзор, Ви ещё несколько часов ощущал сладостную дрожь в теле и неясное волнение, которому не находилось названия. Оно не было похоже ни на оргазм после секса, ни на наркотический кайф — хотя и того, и другого Ви с избытком нахлебался благодаря Джонни. У него была совершенно иная природа, граничащая с чем-то потусторонним. Наверняка Керри, когда играет — на сцене или просто так, наедине с собой, — чувствует нечто похожее. И от этой мысли внутри неприятно тянет: Ви хочется понять, что это за чувство, хочется хоть раз испытать его самому.       После короткого колебания он всё-таки тянется к гитаре, на которой играл Джонни, когда они впервые вломились сюда, и аккуратно снимает её с крючка. Кончики пальцев отзываются лёгким покалыванием, в котором смешиваются его собственные ощущения и отголоски чужой памяти. Будто в нём шевельнулось что-то, оставшееся от Джонни. Трогать лакированное дерево и водить рукой по струнам кажется Ви преступным действием, а себя он видит чужаком, забредшим на закрытую территорию. Отчасти так и есть: не зря же Керри хранит здесь всё подряд, даже совковую балалайку, к которой, скорее всего, ни разу не прикасался. Хотя, зная его...       Ви мало удивился бы, скажи ему кто-то, что лет этак двадцать назад Керри устроил большой концерт на Красной Площади перед самим Чермининым — или кто там был у них главным в пятидесятые? И, разумеется, вырядился во что-нибудь нарочито русское, яркое, нелепое и в то же время идеально ему подходящее: красный цвет, вязь, узоры — всё это легко ложится поверх воспоминаний о его теле, о голосовых имплантах, о татуировках, тянущихся цветочными стеблями от плеч до кистей.       Поймав себя на том, насколько детально он, оказывается, помнит каждую линию тела Керри и каждую его особенность, Ви сжимает гитару сильнее и почти безвольно опускается на диван под этой немой галереей, чувствуя, как внутри сжимается что-то болезненное, сбивая дыхание и ритм сердца. Опять. Всплывают старые мысли и ощущения, в груди поднимается этот проклятый ком, который он никак не может проглотить или выплюнуть. Он ведь всё уже решил. Практически сразу после отъезда Керри, пережив первую волну одиночества и бесконечные, навязчивые сообщения с глупыми "Скучаю :*", Ви выработал для себя план. Простой, холодный и единственно правильный: разлука — к лучшему. Пока Керри там, наверху, среди огней и людей, смотрящих на него снизу вверх, переживает новую волну популярности и вдохновения, Ви должен аккуратно, без лишнего шума, вывести себя из уравнения. Не раствориться в глотке города, как последний пидорас, и не съебаться молча — это было бы в стиле Джонни, но постепенно, шаг за шагом, сократить своё присутствие: реже появляться на вилле, не отвечать мгновенно на каждое сообщение, не растягивать ночные разговоры до бесконечности в стремлении последним поставить точку. Пусть дистанция возникнет сама, естественно, чтобы Керри было легче его отпустить. А сам Ви? Ну что ж, как-нибудь справится. Да и много ли есть смысла ему печься об эмоциональной стабильности или дзэне, когда недели жизни идут на пересчёт?       Ви кладёт гитару на колени и проводит ладонями по лицу, массируя оптику. Жаль, что он так и не набрался смелости попросить Джонни дать пару музыкальных уроков, потому что формулировки застревали где-то на полпути, превращаясь в откровенно жалкое месиво. "Эй, Джонни, я тут хочу впечатлить Керри, поможешь?" — "Слушай, Джонни, я трахаюсь с твоим лучшим другом. Научи меня играть, чтобы ему понравилось" — "Джонни, будь другом, помоги влюбить в себя самого талантливого, успешного, охуенного, забавного и креативного музыканта современности". Нет сомнений, что все эти жалкие попытки родить просьбу Джонни и без озвучки прекрасно слышал, но у них как-то само собой установилось справедливое правило не комментировать мысли друг друга, если они не оформлены как следует.       А сейчас что? Открывать интернет, смотреть шакальные видеоуроки, стопорить их каждый раз, когда исполнитель меняет положение пальцев на грифе? Чересчур это забористо для творческой деятельности. Не совсем понимая, почему его так потянуло к гитарам, Ви уверен в одном: это было то самое движение, которое он искал, или по крайней мере его подобие. Прилив вдохновения, творческий порыв?       Ви несколько неловко берёт гитару в руки и, закрыв глаза, пытается что-нибудь наиграть. Первой на ум приходит импровизация Керри, которую он сочинил на яхте. Её простой, спокойный, такой не подходящий к сумасшедшей скорости Найт-Сити ритм долго крутился у Ви в голове и даже сейчас всплывает достаточно чётко, чтобы напеть себе под нос, но стоит подключить руки — и всё рассыпается. Пальцы не слушаются, цепляются за струны, скользят, извлекая вместо музыки какой-то жалкий, ломкий набор звуков. Он хмурится, пробует снова, теперь внимательнее — без толку. Может, гитара расстроена? Можно было бы подкрутить струны, но Керри его прибьёт, если обнаружит, что при попытке починить Ви её добил.       Керри — и в темноте закрытых глаз, медленно разворачивая лепестки, расцветает солнечный цветок. Среди воспоминаний о нём, которые Ви перебирает раз за разом, как чётки, безусловно лидируют те, что достались по наследству от Джонни — чужие, но почему-то болезненно личные. До физической дрожи интересно бывает сравнивать того Керри — хрупкого, зажатого, вечно оглядывающегося на Сильверхэнда — и нынешнего, в котором прежнее переплавилось во что-то более цельное, уверенное и громкое. Он человек, в котором неясным образом уживаются упрямый, наивный мечтатель, верящий в музыку как в спасение, и звезда, точно знающая себе цену и не стесняющаяся выставлять её напоказ.       Есть в этом нечто противоестественное — слишком уж много в Керри энергии для человека, который прошёл через потоки дерьма и не сломался под ними. Жизненная сила в нём не просто не иссякла — она усилилась, как если бы каждое пережитое падение подливало масла в пылающий в нём огонь. А ещё удивительнее наблюдать, как его мании и дерзкие импульсы сменяются состоянием духовного умиротворения. Взорвать фургон с техникой «Us Cracks», потому что, блядь, можно — а потом сидеть в убитой, кишащей тараканами забегаловке, обхватив руками бумажный стаканчик с кофе, и болтать о погоде. Смотреть на закат с палубы яхты, дышать тёплым воздухом свободы — и через несколько минут, и глазом не моргнув, расхуячить, сжечь и пустить её ко дну.       Жить с ним постоянно куда веселей. Ви, обычно скромный в переписке, перенял любовь Керри к использованию самодельных эмодзи — пережиток молодости последнего. Невозможно оставаться сдержанным, когда общаешься с таким эмоциональным фонтаном. Теперь абсолютно естественным кажется на вопрос "Ты где?" скинуть селфи на фоне трупов наёмников из «Тигриных когтей» с подписью "Угадай :D" или попозировать с катаной в стиле «Обнажённого с мечом».       А сколько они успели сделать совместных фотографий. Ви иногда просматривает их, не вглядываясь, и обожает каждую, в том числе самую простую и банальную. В парной одежде, после обмена одеждой, перед сексом, после и в перерывах между. Керри, подкрашивающий глаза после душа. Ви, накалывающий бургеры на лезвия-богомолы. Керри на сцене, пойманный из VIP-ложи. Ви в старом костюме из «Арасаки» со скорбным лицом на фоне импровизированной могилы Джонни. Оба они на ржавых, скрипящих американских горках в Пасифике и ещё много, много, много снимков, как у любой счастливой парочки.

II

      Открыв глаза, Ви не сразу осознаёт, почему видит мир под углом, но, нащупав на себе плед и расслышав мурлычущий голос Керри где-то неподалёку, едва сдерживает усталый выдох. Неужели он отрубился и не заметил? Сколько, интересно, прошло времени? Одной рукой взявшись за голову, Ви осторожно садится, стараясь избежать головокружения. За панорамными окнами уже вечер, но Керри ведь должен был приехать не сегодня? От одной мысли, что он проспал больше суток, Ви прошибает ледяной пот, вызывая в теле короткий электрический спазм. Вспоминается, сколько он дрых перед налётом на «Арасаку» и как хуёво ему при этом было. Если он прав, если это не случайность, а закономерность, он может не дотянуть и до тех сроков, которые обозначила Альт.       — Пиздец... — бормочет под нос Ви, отбрасывая растрепавшиеся волосы назад.       — Проснулся? — доносится сверху. Керри всегда говорит с ленцой, когда пытается скрыть беспокойство. Ви поднимает голову, и на лоб ему опускается быстрый поцелуй, принеся с собой запах дорогого парфюма и чего-то космически-стерильного.       — Кер! — на губах Ви раскрывается секундная улыбка. Не успев себя остановить, он подаётся вперёд и бросается Керри на шею, увлекая его в объятия.       — Воу-воу, кто-то без меня совсем одичал, — с усмешкой отвечает Керри несколько оторопело. Его руки замыкаются на спине Ви и притягивают его ближе, удерживая. — Я смотрю, ты тут подался в музыканты?       — Типа того.       — И как, много насочинял?       Ви молча качает головой и отстраняется. Вроде у него получилось придумать смутный рифф, навеянный мыслями о Керри, но в его нынешнем состоянии любое недавнее воспоминание может обернуться сном.       — А... ты давно вернулся? — аккуратно спрашивает Ви.       — Да не особо. Часа четыре назад? Или погоди, дай посчитаю, — Керри задумывается, театрально загибая пальцы при мысленном счёте, но в итоге лениво машет рукой и пожимает плечами. — Ну да, где-то так. Прихожу, а тут ты разлёгся. Шея не затекла?       — Есть немного, — выдыхает Ви и открывает чаты, проверяя, устоял ли город в его отсутствие.       Оказывается, Керри ему писал. Ви пролистывает сообщения по диагонали, и с каждой прочитанной строкой внутри неприятно холодеет. Керри многословно жаловался, что его заебали все — от нового менеджера до световика и что публика в «Хрустальном дворце» на самом деле настолько тупая, что выступать перед ней — всё равно что метать бисер перед свиньями, поэтому задерживаться там и доигрывать концерты ему "вот вообще не всралось". Ничего критически важного, конечно, но волнует иное: переписка в одну сторону велась несколько дней подряд, а Ви ничего не заметил.       — Извини, что не встретил тебя, как подобает, — бормочет он, закрыв холо. — Ну, знаешь, с фанфарами, красной дорожкой и букетами роз. Обещаю исправиться.       — Забей, — Керри потягивается в кошачьей манере и плюхается на диван возле Ви, хлопнув по месту рядом с собой. — Иди-ка сюда.       Ви мгновенно устраивается рядом, полулёжа, и через секунду чувствует, как пальцы Керри — тяжёлые от колец — зарываются ему в волосы, ритмично перебирая пряди. Движение почти гипнотическое.       — Ого, нихуя себе, — тянет Керри с удивлением. — Что это у нас тут?       — Где? — спрашивает Ви, лениво приоткрыв один глаз.       — Да вот, — Керри тянет за прядь, подводя её ближе к свету. И даже так Ви ничего не видно. — У тебя корни отросли.       — И?       — И… я, кажется, впервые вижу твой натуральный цвет.       — Поздравляю с историческим событием, — сухо бросает Ви.       — Тебе идёт. Даже жаль, что прячешь, — Керри снова зарывается пальцами в его волосы, продолжая перебирать их. — Не обновляй.       — Посмотрим, — отвечает он уклончиво.       — А вот за игнор космических масштабов обидно.       — Да, хреново вышло.       — Не в том дело, — Керри чуть морщится, как будто подбирает слова, что для него само по себе редкость. — Я ведь... Нет, я знаю, конечно, что ты человек занятой и заказов у тебя выше крыши. Но ты же обычно быстро отвечаешь или, там, звонишь, все дела. А тут — ничего. Знаю, звучит тупо, но я начал думать, что ты... ну, типа... свалил или...       — Я понял, — перебивает его Ви, приподнимает голову, чтобы поцеловать, и так же быстро опускает её обратно. Запах лесной влаги и всегда присущей Керри электрической свежести с новой силой оглушает его.       Он так скучал. И не только по самому Керри, но и по их нелепому существованию вдвоём, дурачествам, перепалкам и внезапным вылазкам посреди ночи, по этой непритязательной, как бы случайной лёгкости, рождающейся, стоило им оказаться рядом друг с другом. И от одной мысли о том, что подступающая смерть вырвет всё это с корнем, Ви накрывает.       Развеселить его умел и Джеки. Чего только они не вытворяли за многие годы крепчайшей дружбы. День, когда Ви приняли в «Арасаку», а Джеки — в «Валентино», остался в памяти сплошным расплывчатым пятном: обрывки смеха, крики, музыка, лица, не складывающиеся в цельную картинку, неизбежное продолжение в виде сорокаминутной лекции от мамы Уэллс, когда они, вусмерть бухие, ввалились к Джеки домой, не в состоянии толком стоять на ногах. И всё же эти воспоминания при всей их яркости и простой радости не могли сравниться с тем хаотично-безумным водоворотом оказий, в который Керри утягивал Ви.       Сначала его вроде как официально представили публике и нарекли почётным званием бойфренда на глазах у тысяч зрителей, но эта слава какое-то время оставалась внутри фанатского пузыря Керри, бурля где-то на периферии. Затем кто-то начал сопоставлять факты, имена, слухи. Ви-наёмник постепенно сросся в чужих головах с "новым увлечением Евродина", заработало сарафанное радио, и внимание, сначала редкое и забавное, начало слегка заёбывать. Керри, казалось, только этого и ждал, чтобы подарить ему мешковатую чёрную куртку, затемнённые очки и дурацкую бейсболку, наречь этот маскарад профессиональной маскировкой и объявить, что вдвоём на улицу они отныне обязаны выходить исключительно в этом облачении. Ви не возражал, хотя сама мысль о том, что ему приходится притворяться каким-то уличным торчком, чтобы не светиться, казалась абсурдной.       Зато из идеи Керри с маскировкой кое-что выросло: от скуки Ви начал копаться в Сети, применил свои нетраннерские навыки и несколько старых арасаковских скриптов, обошёл пару блокировок, подобрал чужие пароли, взломал мёртвые аккаунты и создал пару фейковых профилей. От их лица он стал править биографию Керри на официальных сайтах, писать самые безумные комментарии под записями с концертов, флудить и спорить на форумах, публиковать сфабрикованные фотографии — иными словами, разводить шумиху и под по-детски звонкий хохот Керри наблюдать, как по интернету растекается море фальшивой информации и скандалов. Интриги тогда выходили не хуже, чем в первых сезонах «Игры корпоратов».       Если Ви чего-то по-настоящему боится, то не боли и не смерти как таковой — ему страшно потерять всё это, объединённое в одного Керри. Странно, но раньше, когда казалось, что у него есть максимум пара недель, когда перед каждым выходом из дома он глотал таблетки, чтобы не рухнуть где-нибудь посреди улицы, когда Джонни демонстративно кривился на любую проявленную слабость, а решение ускользало раз за разом, — тогда близящийся финал он воспринимал более абстрактно. Ви был уверен, что выкрутится. Найдёт лазейку, обманет систему, перехитрит всех, включая саму смерть, и вернётся к нормальной жизни, какой бы она ни была.       А теперь Ви со всей силой ощущает давление неизбежного тлена, занёсшего над его головой грубый тесак. Он умрёт. Не "возможно", не "если не повезёт" — просто умрёт. И вместе с ним исчезнет всё, что сейчас кажется важным. Керри со всеми его капризами, эмоциональными вспышками, нелепыми идеями; их разговоры, фотографии, прикосновения; само ощущение привязанности — всё обнулится. От Винсента останется только постепенно разлагающаяся оболочка.       Умирать жутко страшно, потому что, несмотря ни на что, Ви хочет жить. Хочет просыпаться раньше Керри и будить его, зная, что тот будет ворчать и швыряться подушками. Хочет, наоборот, сбегать на первый этаж, когда звонит фиксер, чтобы не мешать ему лениться в постели. Хочет слушать, как он матерится после интервью, закатывая глаза на одни и те же тупые вопросы. Хочет знать обо всех любовных похождениях Джонни на пике популярности «Самурая» и что Керри думает на этот счёт. Хочет покупать кофе в «Капитане Кальенте», заниматься сёрфингом, прятаться под одним пледом, залипнув в какой-нибудь проходной сериал, и комментировать его до хрипоты. Хочет сидеть на крыше у Мисти и смотреть на ночное небо, выдумывая новые созвездия. Хочет познакомить Керри с мамой Уэллс — посмотреть, как они вообще друг на друга отреагируют и получить подобие благословения. Больше, чем когда-либо, даже в страшный день собственного перерождения, Ви хочет жить, не останавливаться на двадцати трёх годах, а дотянуть хотя бы до тридцати лет, потому что, если ебучий Сабуро Арасака дожил до ста пятидесяти, почему он должен умереть так несправедливо рано?       Погрузившись ненадолго в губительный вихрь мыслей, сопровождающих каждого отчаявшегося обрести спасение, Ви не замечает, как с губ срывается бессильный всхлип. Рука в его волосах замирает. Керри перехватывает его лицо и поднимает, заставляя посмотреть на него. Как на зло, глаза начинают слезиться, и Ви пристыженно отводит взгляд.       — Что случилось?       — Ничего, я просто задумался, — бросает Ви. Керри пронзает его недоверчивым взглядом. — Честное слово, это от счастья.       — Ну-ну, — протягивает Керри, но, к удивлению, не продолжает давить. Неожиданно щёлкает пальцами, пытаясь уловить мысль: — Слушай, я что хотел сказать! Из головы совсем вылетело. Я когда на прошлой неделе был на афтерпати, наткнулся на одного фрика. И он — ты охуеешь — заявляет, что знает, как решить твою проблему. Серьёзно! Я сначала вообще не въехал и подумал, что он под синтококсом или ещё под чем. Тем более глаза у него такие странные — пиздец голубые, как будто подсвечиваются изнутри... Ну так вот, этому типу о тебе известно до хрена всего. Мне даже показалось, что он знает тебя лучше меня, что, согласись, уже оскорбительно, — пытается разрядить атмосферу Керри, но быстро сдаётся. — Как я сказал, он прям уверен, что может тебе помочь. Только, говорит, ты должен будешь на него немного поработать. Номера он не дал, оставил почту, представляешь? Почту! Короче, не знаю, это может быть полная херня, но... Вдруг нет?       — Ага. Скинь его контакт.       Ви пытается выдавить из себя убедительно обнадёженную улыбку, но порой актёр из него никакущий. От слов Керри о внешности этого мутного заказчика и их с Ви якобы продолжительного знакомства кровь стынет в жилах, а на ум приходит теория заговора, которую он раскопал, работая на Пералесов. Если они связаны — а интуиция шепчет, что да, — значит, он упирается в старую развилку под новой обёрткой: либо продолжить умирать, либо согласиться на очередную сделку неизвестно с кем и поставить на кон то немногое, что осталось. Лотерея, в которой выигрыш — жизнь, а цена — чёрт знает что. Если бы Ви нравилось играть в такие игры, он бы давно пошёл к Ханако, вежливо поклонился и согласился на всё, что она предложит.       — Так, — голос Керри возвращает его обратно. — Ты берёшь и перестаёшь делать вид, что всё окей, и объясняешь мне, что не так.       — Ничего.       — Прости, но хватит ебать мне мозги. Я пока что не слепой и не глухой.       — Как скажешь... Я благодарен за твоё участие, правда. И я знаю, что ты хочешь мне помочь. Просто уже не уверен, что это возможно, — неспешно начинает Ви, старательно подбирая слова. — Ну какое может найтись лекарство, если меня не спасла даже Альт?       — Блядь, Ви! — Керри резко выпрямляется, сбросив с себя ленивую расслабленность. — Эта сука не помогла, потому что ей было бы выгоднее оставить тело за Джонни!       — Какая разница? Иногда надо уметь отступить, а я устал каждый день рваться вперёд и бороться, — он поднимает на Керри мутный взгляд. — Меня заебало, что все вокруг мной пользуются. Видят во мне удобный, блядь, инструмент, который обязательно клюнет, если ему помахать перед носом обещанием "лекарства". Один за другим. Обещают, клянутся, строят из себя спасителей, а потом разводят руками и говорят: "Мы, кажется, переоценили свои возможности". Помнишь, как крыше «Тёмной материи» ты рассказывал про тени? Я тебя понимаю. Вокруг — десяток могущественных людей, и каждый якобы знает, как меня спасти, только всё это пиздёж, — Ви коротко выдыхает. — Нахуй мне сдались слава и связи, если все мои попытки что-то изменить постоянно приводят к одному и тому же результату? Я бегаю по кругу, наступаю на одни и те же грабли и каждый раз надеюсь, что они не сработают.       — Да ладно? Ты? Хочешь сдаться? Очень смешно, просто обхохочешься. Сначала вытащил меня из полнейшей жопы, а теперь решил красиво слиться?       — Я не собираюсь остаток дней бегать на чужих поводках. Ты же сам говорил мне о жизненных витках и переходах с одной ступени на другую. Вот это я и собираюсь сделать. И хочу разделить остатки времени с тобой.       Керри не отвечает сразу, и это уже само по себе тревожный знак, так как обычно слова у него опережают мысли. Он смотрит на Ви внимательно, почти неподвижно.       — Ты мне сейчас аккуратно, очень вежливо предлагаешь заранее смириться с твоей смертью. Чтобы не привыкал, да? — Ви открывает рот, чтобы возразить, но Керри не даёт ему вставить ни слова. — Нет, подожди, дай договорить. Думаешь, я не вижу, как ты в последнее время себя ведёшь? Если ты решил заранее похоронить себя — это, конечно, твоё право. Но я не буду сидеть рядом и смотреть, как ты красиво и типа осознанно уходишь в закат.       — Я не пытаюсь... — начинает он, но голос хрипит. Приходится прокашляться, отвести взгляд. Под всеми слоями усталости, страха и упрямства, сковавшими грудь, Ви чувствует болезненный трепет, перехватывающий дыхание. Слова Керри цепляются за те места, которые он старательно обходил стороной. — Я не пытаюсь от тебя избавиться.       — А выглядит именно так.       — Да, но я хотел, чтобы тебе было легче.       — Легче? Серьёзно? — Керри откидывается назад, проводит руками по волосам, взъерошивая их, и коротко смеётся. — Господи, Ви... Ты вообще себя слышишь? Не знаю, что ты там задумал, но мне не полегчает, ни если ты будешь писать мне раз в сутки вместо десяти, ни если перестанешь ночевать здесь, ни если начнёшь строить из себя ебучего стоика, который всё принял и со всем смирился. Единственный вариант, при котором мне станет "легче", — это если ты выживешь.       — Знаю. Но меня тошнит от мысли, что вся моя жизнь должна сводиться к поиску лекарства, которого, может, вообще не существует, или гонке за призрачным выходом.       — Здорово говоришь цитатами из мотивационного подкаста. Только ты, блядь, не на йоге в отпуске.       — Слушай... — тихо говорит Ви. — Я правда не хотел, чтобы ты думал, что я того и жду, чтобы тебя кинуть.       — Я думаю, что ты тупишь. Это разные вещи, — фыркает Керри без прежней резкости.       Ви невольно усмехается.       — Ну спасибо.       — В следующий раз просто говори нормально. Без этих твоих, — Керри неопределённо машет рукой, — философских заходов.       — Постараюсь.       Керри смотрит на Ви ещё мгновение, потом, не говоря ни слова, кладёт подбородок ему на макушку. Получается небрежно, но хватка остаётся крепкой.       — Ты можешь пообещать, что хотя бы подумаешь над тем, что я сказал? Или, если появится хоть малейший шанс — любой, самый ебанутый, — ты не будешь его игнорить? Мы вместе решим, стоит оно того или нет. Не ты один.       — Хорошо, — кивает Ви, не задумываясь. Сейчас он готов пообещать Керри что угодно, даже если на следующий день будет о том жалеть.       Добравшись до кровати, Керри засыпает практически мгновенно, как по щелчку тумблера. Минуту назад он что-то бормотал, лениво водил пальцами по плечу Ви, но вскоре его дыхание выровнялось, отяжелело и перетекло в мирное, чуть хрипящее сопение. Ви лежит неподвижно, уткнувшись лицом в шею Керри, и считает вдохи — сначала его, следом свои, сбивается и начинает заново. Так тихо и спокойно. Словно и разговор, и вся эта тяжесть, навалившаяся на него за вечер, остались за пределами их шикарного убежища, вытесненные бытовым умиротворением. Ви счёл бы за счастье закрыть глаза и отключиться, как это делает Керри. Не получается.       Дурные мысли не врываются, не обрушиваются лавиной, а водой просачиваются сквозь трещины сознания. Дальше следует цепная реакция из образов. Ви выдыхает, стараясь не шевелиться. Под его щекой ровно поднимается и опускается грудная клетка Керри, и на краткий миг кажется, что, если сосредоточиться на окружении — на тепле, на ритме, на живом человеке рядом — всё остальное можно заглушить. Не получается и это.       Голова работает болезненно чётко. Ви перебирает варианты, как делал это десятки раз раньше, но без привычных злости и упрямства. Если предложение от человека с голубыми глазами связано с тем, во что он влез у Пералесов, значит, это не просто заказ. Его самого едва не переписали, как строку кода, — и это было в основе своей всего лишь неудачное стечение обстоятельств, а не заговор тайного правительства Найт-Сити.       Лекарство. Ви усмехается. Старая наживка, на которую опять хочется клюнуть, потому что альтернатива — лечь и спокойно ждать, пока его мозг окончательно не превратится в кашу. Раньше бессилие и репетативность хотя бы злили. Ви осторожно вытаскивает руку из-под Керри и переворачивается на спину. Потолок теряется в темноте, слабые отблески города плывут по стеклу окон и иногда цепляют край мебели. Ви лежит так несколько секунд, а потом медленно опускает руку к шее, будто пытаясь нащупать торчащий из разъёма биочип.       — Ну и что мне делать? — шёпотом спрашивает он, повинуясь дурацкой привычке говорить с самим собой.       Ответа, разумеется, нет. Есть два варианта, и оба знакомы до отвращения. Первый — ничего не делать. Дожить, сколько получится. Не рыпаться. Остаться здесь, с Керри, вытянуть из оставшегося времени всё, что можно, и просто уйти. Раньше люди болели раком и тоже умирали, как он. Выходит, это нормально? Второй — написать этому ублюдку и снова поставить себя на кон. Возможно, не себя одного.       Ви закрывает глаза, пытаясь переключиться на что-то другое, но картинка становится лишь чётче. Керри, который смеётся, откидывая голову назад. Керри, который сидит рядом, упёршись лбом ему в плечо, и молчит. Керри, который остаётся здесь. Без него. Грудь сжимает так резко, что Ви невольно задерживает дыхание. Когда он исчезнет, живая, искренняя и шумная жизнь Керри рано или поздно продолжит привычный ход, станет меняться и преображаться, пойдёт вперёд, а он останется позади и однажды растворится среди блеклых воспоминаний, не оставив после себя ничего запоминающегося.       Ви поворачивает голову в сторону и смотрит на Керри. И в темноте можно различить знакомые очертания: растрёпанные платиновые волосы, изогнутую линию носа и приподнятый кончик, приоткрытые губы. Ви тянется и неосознанно касается его руки, проходится по загорелой коже, запоминая, словно сможет унести часть живого тепла с собой в загробную жизнь, если она существует. Керри едва заметно шевелится, что-то невнятно бормочет и, не просыпаясь, тянется к нему, обнимая поперёк груди.

III

      Несмотря на настойчивые, местами почти отчаянные увещевания Керри, Ви так и не решается выйти на связь с этим Мистером Голубоглазым, как он себя называет. Мучимый сомнениями, он связывается со всеми, до кого может дотянуться, в первую очередь — с Реджиной, пытаясь через неё нарыть больше информации, но всё без толку: заказчик хорошо подчищает за собой хвосты. Ви пробует копать и сам, но не находит ни одной лазейки. Дело ему хотят подкинуть серьёзное, рискованное и наверняка грязное. Разбираться с ним было бы, пожалуй, самым эгоистичным поступком в его жизни. Кроме прочего, их с Джеки провал в «Компэки плаза» красноречиво показал, какова цена необдуманных решений и не проработанных заранее планов. Керри его выбор, разумеется, не одобряет и закатывает разрушительной силы скандал.       — Ты охуел? — его голос дрожит от ярости. — Тебе предлагают шанс, а ты отвечаешь: "Не, спасибо, я лучше подохну"?       — Никакой это не шанс, — устало говорит Ви и запрыгивает на барную стойку.       — Да мне похуй, как ты его назовёшь! — Керри резко разворачивается, хватает со стола бокал и с силой швыряет его в стену.       Стекло разлетается брызгами с сухим, коротким звоном. В этот момент в голове Ви совершенно не к месту всплывает мазохистская мысль: если бы бокал летел в него, успел бы он увернуться? Сработали бы рефлексы, как раньше, или тело подвело бы? Он машинально отслеживает траекторию осколков, прикидывает расстояние и тут же понимает, насколько это всё по-идиотски. Керри не предоставляет шанса проверить теорию, и это, наверное, к лучшему. Второй бокал разбивается об пол с куда более глухим звуком.       Скандал, однако, выгорает так же резко, как начался — Керри всегда был в меру отходчивым. Успокоившись, он обещает отменить все ближайшие концерты и туры и сделать жизнь Ви "невыносимо прекрасной". И, как ни странно, держит своё слово.       Ехать решают на Филиппины, в родные края Керри. Встаёт вопрос о транспортном средстве: Ви честно признаётся, что длительный перелёт может и не выдержать, и Керри предлагает вариант, от которого веет старомодной романтикой — проехать часть пути на машине, а после чего пересесть на лайнер.       Когда они покидают Найт-Сити, в Ви впервые за долгое время просыпается чувство даже не свободы как таковой, а внутреннего освобождения от крепкого зажима. Город остаётся позади, его огни тускнеют и растворяются за горизонтом, и вместе с ними отступает постоянный шум в голове. Ни в детстве, ни в сознательном возрасте Ви не выезжал за пределы Найт-Сити. Всю жизнь он провёл в этом бетонном улье, а теперь перед ним раскинулось, кажется, безграничное пространство. Дороги тянутся вперёд километрами, редкие заправки всплывают из ниоткуда и так же стремительно исчезают в пыли, а за окнами разворачиваются пейзажи, которые Ви раньше видел только на старых записях: выжженные, искорёженные войной участки земли, где когда-то, возможно, что-то росло, и рядом — бесконечные поля.       Воспользовавшись маскировкой, в которой здесь нет смысла — в такой глуши их никто и никогда не узнал бы, Керри покупает у какого-то фермера овощи и предлагает Ви попробовать их. Он берёт предложенный помидор, рассматривает его, как артефакт давно ушедших дней, и осторожно надкусывает. Мгновенно морщится, едва не выплёвывая сочную мякоть. Вкус обрушивается на него резко, как если бы кто-то выкрутил настройки восприятия на максимум. Кислинка, сладость, нечто неуловимое — всё сразу, всё вместе, и рецепторы, привыкшие к синтетике, не справляются. Керри громко и беззастенчиво смеётся, успевая сквозь слёзы заснять перекошенное выражение лица Ви.       Вскоре перед ним раскрывается океан. Сперва Ви накрывает запах: солёный, влажный, проникающий в лёгкие и вымывающий оттуда весь городской смог, а затем — непосредственно вид и бесконечная, уходящая за горизонт гладь, живая, движущаяся, не похожая на ту мутную жижу, что плещется у берегов Пасифики. И воздух здесь другой — лёгкий, чистый до странности. Первые часы Ви дышит слишком часто и глубоко, будто не может насытиться, и от переизбытка кислорода начинает кружиться голова. Песок под ногами едва ли не белый, мягкий, и, когда вода ленивой волной впервые касается кожи, Ви останавливается в оцепенении. Прохладная, чистая, она не обжигает, не щиплет и тем более не фонит, но обволакивает и утягивает, и напряжённые мышцы начинают постепенно расслабляться.       По безоблачному высокому небу парят птицы, которых Керри называет чайками. Надо же. И до этого, ещё в Америке, Ви удалось увидеть несколько ворон, воробьёв и даже орла.       Филиппинская кухня сводит с ума. Синиганг отдаёт звенящей кислинкой, и, пусть Ви с детства питает брезгливую нелюбовь к натуральной рыбе, манго и помидоры сглаживают вкус, делая его умеренно приятным. Лечон мгновенно насыщает так, как никогда не сможет самый жирный и питательный хот-дог, и, наконец, каканин. Узнав название этого десерта, Ви не может сдержать глупую усмешку. Керри, он уверен, не раз слышал похожие плоские шуточки о коксе, но поддерживает Ви грациозным замечанием: "Классика в лучшем виде — так же срывает крышу и вызывает привыкание".       Жара здесь ложится на плечи тяжёлой ладонью. Даже вечером воздух остаётся плотным, насыщенным солью и влагой, и кажется, что дышишь не им, а чем-то более вязким, почти осязаемым. В первое время Ви раздражает, что волосы липнут ко лбу и плохо просыхают и что мышцы словно работают на износ, но проходит несколько дней, и он привыкает. Или, скорее, перестаёт сопротивляться.       В качестве места проживания Керри выбирает аутентичный деревянный дом чуть ли не у самой воды. Когда на небе нет туч, солнце по утрам поднимается агрессивно быстро и через какой-нибудь час после рассвета спать дальше становится невыносимо. В один из таких дней Ви просыпается в пустой постели от едва различимого ритмичного звука, доносящегося снаружи. Полусонный, он выходит на веранду, щурясь от света, и не сразу понимает, что именно видит перед собой: Керри стоит босиком на песке, в растянутой майке и шортах, с гитарой наперевес, и самозабвенно играет. Ви прислоняется к дверному косяку и молча наблюдает за этой идиллической картиной, пока Керри не сбивается и, нагнувшись к раскрытой на песке тетради, не записывает в неё что-то карандашом. Ви умиляет эта его привычка первым делом писать всё самое важное на бумаге.       — Мне казалось, ты хотел тут отоспаться, — говорит Ви.       — Перехотел, — бросает Керри. — А ты чего подорвался? Я думал, до обеда не встанешь.       — Тоже, можно сказать, передумал, — Ви спускается с веранды, зарывается ногами в бархатный песок, и останавливается рядом. — Опять что-то новое?       — Ничего особенного. Пытаюсь подобрать музыку к твоей песне. Текст-то я давно уже набросал, а вот мелодия никак не даётся.       — Сыграй ещё раз.       Ви готов поспорить, что Керри откажется — из принципа, из привычки, да из чего угодно, и проигрывает самому себе, потому что Керри покорно начинает сначала. Музыка струится неровная, местами сбивчивая, но есть в её звучании нечто честное и успокаивающее.       — Ну? — закончив, Керри смотрит на Ви с напускной небрежностью. — Говно?       — Да нет. Нормально.       — Нормально, — передразнивает он. — Охуеть какая высокая оценка.       — Ладно-ладно, на самом деле звучит обалденно. Не хотел перехвалить тебя, а то зазнаешься, — выкручивается Ви и своим остроумием зарабатывает поцелуй.       Позже, ближе к полудню, когда жара становится совсем невыносимой, они идут в воду. Ви заходит осторожно, как и в первый раз, проверяя, не обман ли всё кругом. Керри забегает в море, исчезает под волнующейся поверхностью воды и выныривает в нескольких метрах дальше.       — Давай быстрее, тихоход!       — Иди нахуй, — беззлобно бросает Ви и всё-таки заходит глубже.       Привыкнув к температуре воды, он тоже ныряет. На краткий миг него исчезают и звук, и свет, и ощущение собственного тела. Остаются лишь приглушённое давление и абсолютная тишина. Ви выныривает резко, жадно вдыхая воздух полной грудью, и чувствует, что сердце бьётся не под рёбрами, а где-то в горле. Он жив. В голову приходит совершенно наивная мысль: а если остаться на островах, не возвращаться, не думать больше о диагнозе? Отчего бы местной природе не сказаться на его здоровье благосклонно и не отсрочить конец? Помогает же кому-то альпийский воздух.       За задумчивость Ви получает в лицо брызгами.       — Кер! — он морщится, вытирая глаза и отплёвываясь от солоноватой воды, попавшей в рот.       — Лицо попроще сделай.       — Ах ты... — Ви не договаривает и отвечает тем же, объявляя войну, растянувшуюся до безгранично-алого заката.       Вечером они сидят на веранде. Где-то вдалеке слышны голоса, музыка, собачий лай — рядом мирная жизнь, что идёт своим чередом и не имеет к ним никакого отношения. Керри курит, откинувшись на спинку стула, и лениво стряхивает пепел в пустую жестянку.       — Знаешь, — говорит он вдруг, не глядя на Ви, — я ведь сюда когда-то свалил, чтобы вообще всё нахуй бросить. Думал, останусь, буду играть в каких-нибудь местных барах, пить дешёвое пиво и не париться.       — И что помешало?       — Предчувствие, что в Найт-Сити однажды родится мужик, который меня поймёт, и я не смогу от него отлипнуть. И вот, гляди-ка — сбылось.       Ви отворачивается, упираясь локтями в колени, и прячет лицо в ладонях. Всё внутри него совершенно открыто и лежит на поверхности, и Керри, видя его смущение, наверняка посмеивается над скромностью влюблённого по уши мальчишки, который не умеет справляться со своими чувствами. Выдохнув, Ви неловко подвигается ближе и опускает голову на плечо Керри. Сигарета остаётся догорать в жестянке. Керри, развернувшись, приподнимает руку, чтобы коснуться его лица — большим пальцем проводит по щеке и останавливается у уголка губ.       — Ты ведь понимаешь, что я не шучу?       — И как, я оправдываю твои ожидания? Планка-то высокая, — Ви морщит нос, уводя взгляд в сторону, но не отстраняется. — Помнится, ты сказал Джонни, что я выгляжу, как мелкий воришка из «Посмертия».       — Мало ли, что я говорил? Это же… Короче, по-твоему, я проходил какой-то курс молодого бойца? Типа «Как сохранить единственного человека, который тебе реально важен»?       — С твоим опытом я бы не удивился, — невольно улыбается Ви.       — Мой опыт как раз и показывает, что я обычно всё проёбываю, — Керри пожимает плечами. — Так что расслабься. Мы в равных условиях.

IV

      Они никогда не были и не будут в равных условиях — это попросту невозможно. Особенно ясно Ви открывается эта непреложная истина, когда Керри предлагает, выражаясь его словами, заскочить на обратном пути в Токио к его детям и бывшей жене. Их дом оказывается не вычурным, каким Ви подсознательно ожидал его увидеть, а вполне обжитым и простым, пусть и не из дешёвых. Дверь открывает женщина — Луиза. Ви ловит на себе быстрый, оценивающий взгляд, в котором мешаются удивление и враждебность, но, прежде чем у неё возникает возможность высказаться на его счёт, на пороге появляются дети. Тед вылетает первым, почти врезаясь в Керри, и повисает у него на шее. Ким подходит чуть позже, останавливается на небольшом расстоянии и застенчиво смотрит на дверной проём. Этих двоих Ви видел на фотографиях, но в реальности они ещё сильнее похожи на Керри, чем он запомнил. Не только чертами — это как раз очевидно — а мимикой, взглядом, позами, умением держать себя.       — А это кто? — Тед отлипает от отца и без стеснения разглядывает Ви.       Керри зависает, подбирая наиболее корректную формулировку, и выбирает путь наименьшего сопротивления — не объяснять ничего.       — Это... — он кашляет. — Это Ви. Он со мной.       — Телохранитель? Круто! — уточняет Тед с живым интересом.       До самого вечера Ви оказывается в подчинении маленьких господ — не проходит и часа, как Керри успевает поцапаться с Луизой. Ви старается не слушать обрывки их ссоры, хоть и подозревает, что отчасти мог стать её катализатором.       — … считаешь, это нормально? Просто взять и появиться из ниоткуда? — голос Луизы становится громче, и не слышать его оказывается невозможно.       — Я предупреждал, — отрезает Керри.       — Ты написал за час до приезда. Это не предупреждение.       Следует пауза. Короткая, но плотная, как натянутая струна.       — Я просто хотел провести с ними время, — голос Керри тоже поднимается. — Это теперь преступление?       — С ними? — Луиза безрадостно смеётся. — Или с ним?       — Не начинай.       — Что не начинать? Ты приводишь в дом к моим детям незнакомого человека, не объясняешь, кто это, и предлагаешь мне молчать, потому что…       У детей от криков тоже кислеют лица, и Ви предлагает им заняться чем-нибудь вместе, пока есть свободное время. Тед хлопает в ладоши, вихрем убегает и возвращается, неся в руках три пары очков виртуальной реальности.       — Ты же умеешь играть? — спрашивает он, протягивая Ви очки.       — Смотря во что.       — В «Большой переполох в Хейвуде»!       — О, да я чемпион, — смеётся Ви.       Через минуту они оказываются внутри киберпространства, переполненного злостными разбойниками, которые жаждут учинить неприятности доблестной полиции Найт-Сити. Ви берёт на себя роль прикрывающего, идёт впереди на полусогнутых ногах, повинуясь старым паттернам, и едва не забывает, что рядом дети. Тед действует хаотично, лезет вперёд, стреляет куда попало и при всей неорганизованности тактики выживает. Ким, в отличие от брата, двигается осторожнее. Она держится сбоку, прикрывает, иногда метко снимает цели, которые Ви не успевает заметить первым. Когда они по прошествии двух часов, наконец, вываливаются обратно в реальность, Тед буквально светится от возбуждения.       — Ты такой классный! Жесть! Сыграем снова?       — Потом, — неожиданно твёрдо вмешивается Ким. — Сначала покажу кое-что.       Она хватает Ви за руку и тянет за собой с улицы в дом. Друг за другом они проходят через гостиную, кухню, череду узких коридоров и в конце концов оказываются у комнаты Ким. Бардак там живёт полноценной жизнью. Разбросанные вещи, какие-то записи, одежда и техника — всё перемешано, но в хаосе чувствуется своя логика и знакомый почерк. Вот уж и правда влияние крови.       — Извини, — бурчит Ким, спешно сгребая что-то с кровати.       — Ничего страшного, я и похуже видал, — отвечает Ви, оглядываясь. Подходит ближе к столу, где лежит разблокированный планшет, и присматривается к экрану. Похоже на какой-то черновик. — Это что?       — Я иногда пишу. Хочу стать певицей, когда вырасту, как папа, — застенчиво объясняет Ким. — Не говори ему, ладно?       — Без проблем, — обещает Ви и проводит пальцем по губам, словно закрывая рот на молнию. Пробегается глазами по тексту песни на планшете и умильно улыбается. Содержание её детское — или лучше было бы сказать: "Девчачье"? Вместе с тем написано искренне и от души, что чувствуется сразу. А как любил повторять Джонни, главное в музыке — правдивость чувств исполнителя и капелька таланта. — Можно поинтересоваться, почему? Ты же вроде как идёшь по его стопам. Логично было бы, наоборот, похвастаться.       — Он сразу начнёт лезть и поправлять, давать советы. И всё. Это уже не моё будет. Я не против, если он узнает позже! — добавляет Ким. — А сначала хочу сама понять, получается у меня или нет.       — Получается, — говорит Ви после короткой паузы. — Ну, если моё мнение тебя интересует.       — Слушай. А ты... Ты можешь сыграть что-нибудь? Или спеть? Ты же с папой.       Безупречная логика. Ви задумывается. В голове всплывает обрывок — тот самый неясный рифф, который он пытался поймать на вилле. Случайный, неровный мотив, что при всей его невзрачности не выходит из памяти.       — Гитара есть?       Ким оживлённо кивает и суёт ему в руки инструмент — не самый новый, с потёртым корпусом, но явно любимый. Ви садится на край кровати и проводит пальцами по струнам, прислушиваясь к их звучанию. Подкручивает колки, проверяет строй. Играет он тихо, вполсилы, чтобы лажа была не так заметна. Последовательно перебирает струны, зацепляет аккорды, пытаясь довести мотив до ума. Здесь, в чужой комнате, среди чужих вещей и чужой жизни, музыка ложится проще, чем в Найт-Сити — очередной удивительный эффект побега из города. Ким садится на пол напротив, поджимает под себя ноги и слушает, не перебивая.       После непродолжительного звучания музыка обрывается как бы сама собой. Ви опускает руку, проводит большим пальцем по струнам и поднимает испытующий взгляд на слушательницу. Ким говорит не сразу, будто переваривает услышанное.       — Про что она?       — Про неудачный тайминг, — полуулыбается Ви. — И про то, что иногда находишь что-то важное слишком поздно.       День тянется неспешно. Ви ещё немного болтает с детьми, Тед всё-таки выбивает из него обещание "как-нибудь сыграть снова", Ким говорит мало, но не отпускает его руку. На время ужина Керри с Луизой объявляют шаткое перемирие. После Луиза отмечает, что Керри волен переночевать здесь, если хочет, однако озвучивает предложение настолько недружелюбным тоном, что от него хочется отмыться, и Керри спешно отнекивается. Да и Ви, видимо, в комплект желанных гостей не входит.       У машины Керри задерживается, достаёт сигареты и нервно закуривает.       — Детям ты понравился, — говорит он, выпуская дым в сторону.       — Взаимно. Они у тебя прикольные, — хмыкает Ви.       — Я иногда вообще не ебу, что с ними делать.       — Да всё у вас нормально. Тед и Ким тебя обожают, Кер, я вот это вижу. Беспокоишься, что Луиза настроит их против тебя?       — Честно? Да, блядь.       — Зря, — Ви выхватывает сигарету из пальцев Керри и отбрасывает её в сторону. Опёршись на капот машины, уводит его в плавный и дурманящий разум поцелуй.       Керри на мгновение замирает — не от неожиданности, а будто от того, как легко и точно Ви попадает в нужное место, — и отвечает сразу, без привычной игры и показной бравады. Его пальцы цепляются за ворот куртки Ви, сминают ткань, притягивают его ближе, хотя, казалось бы, куда уж? Металл капота под ладонями холодный, влажный от вечерней сырости, и это ощущение ярко контрастирует с тем жаром, что светлой струёй расползается под кожей.       — Перестань накручивать себя, — настойчиво говорит Ви. — Ты правда думаешь, что тебя можно так легко стереть из жизни?       — Я много чего думаю, и половина из этого — хуйня, — отвечает Керри. — Но спасибо, что пытаешься меня разубедить.       — Тогда дельтуем? — бросает Ви, открывая дверцу машины.       Ночной Токио начинается с длинной, утомительно ровной трассы, вспышек света и чёрной пустоты по обе стороны дороги. Ви откидывается на спинку сиденья, наблюдая, как отражения фар скользят по стеклу, и потирает рукой глаза. Адреналин, осевший в организме после короткой вспышки эмоций, уходит, оставляя после себя лёгкую вялость и тянущую усталость. В груди становится свободнее. Редкие огни сгущаются плотнее, ярче, выше — и вот впереди разрастается целый массив света. Неон льётся с фасадов, стекает по стеклу высоток, дробится на сотни оттенков — холодные синие, ядовито-розовые, кислотно-зелёные. Огромные голографические панели мигают рекламой, лица на них сменяются так быстро, что не успеваешь зацепиться за них взглядом. И даже в этот поздний час люди потоками льются по узким улочкам.       Преодолев подступающую сонливость, Ви придвигается к стеклу. Его взгляд цепляется за детали: за отражения вывесок в мокром асфальте, тонкие линии дождевых подтёков на витринах, старые храмы, прячущиеся в объятиях небоскрёбов, теряющихся в сизых тучах. Здесь нет той грубой, давящей агрессии, к которой он привык в Найт-Сити, и шум накатывает слоями куда мягче, чем в Америке.       — Нравится? — бросает Керри, не отрывая взгляда от дороги.       Да, нравится. Машина сворачивает с широкой магистрали на более узкую улицу, и пространство вокруг становится плотнее, интимнее. Вывески нависают практически над самой дорогой, свет бьёт в глаза, отражается в стекле, один оттенок полупрозрачных линий накладывается на другой. Ви одолевает осторожное любопытство, смешанное с дремлющей пока эйфорией.

V

      Несмотря на обещания Керри бросить все свои дела, уже на следующий день после возвращения в Найт-Сити его настойчиво желают видеть в студии. После звонка менеджера Керри безразлично швыряет телефон на диван, но Ви убеждает его, что один день — да если и неделю — потратить на обязанности не преступление. Быть центром внимания Керри приятно и лестно, но в то же время неловко: словно он недееспособный старик, требующий постоянного присмотра, или того хуже — протеже с особыми привилегиями. Путешествие как нельзя лучше показало Ви, как унизительно быть в тягость другим людям. Поездка сама по себе была затеяна ради него одного, его предпочтения и желания стояли для Керри на первом месте, и потому кажется, что и отдохнул из них двоих один он.       Злиться надо на себя, потому что, понимая, что Керри весь изматывается в попытках скрасить ему жизнь, Ви ни разу его не остановил и не высказал то, что рвалось из черепной коробки: "Можешь не порхать вокруг меня, я не собираюсь умирать прямо сейчас". А злится он почему-то на Керри, которому впору начать свыкаться с мыслью о жизни без Ви, а не сильнее вязать их вместе. Ви от этого тоже легче не становится — вновь зарождается наивная надежда, что всё обойдётся и что он ещё много раз покатается с Керри по свету, выполнит все пункты из древнего списка: посадит дерево, построит дом, если не родит сына, то примет участие в воспитании Теда и Ким, хотя бы в роли прикольного друга их отца; перейдёт из наёмников в фиксеры или, как знать, осмелится податься в творчество — по словам Керри, у него музыкальные пальцы и хороший слух. Но Найт-Сити встречает разочаровывающими новостями — японским учёным удалось победить рассеянный склероз; Реджина хвастает, что большинство спасённых киберпсихов идёт на поправку, и Ви вспоминает: ему не найдётся места среди счастливчиков, победивших смертельный недуг.       Связавшись с Падре, Ви берёт у него заказ запустить вирус на компьютер очередного главаря «Шестой улицы», справляется быстро и филигранно, и, получив изрядную надбавку к оплате, отравляется обмыть успех в «Дики Твистер». Чёрт знает, почему именно туда: тупой бит бесит, плавные движения облитых маслом и блёстками стриптизёров не вставляют, а надоедливые проституты, вешающиеся ему на руки, подтачивают раздражение. Ви выпивает несколько стопок горького ликёра и устало опускает голову на руки, навалившись на барную стойку. Какой же он ёбаный мудак. Сидит здесь, тратит деньги на хуёвое спиртное, как последний алкоголик, вместо того чтобы поехать домой и включиться в нормальную человеческую жизнь.       Там, скорее всего, тихо. Керри либо уже вернулся из студии и валяется на диване, уткнувшись в телевизор, либо наоборот — до сих пор орёт на звукаря или спорит с продюсером. А потом придёт, уставший, злой, но всё равно поинтересуется, как прошёл его день. Скажет, что ввиду его продолжительного отсутствия неделя выдалась бешеная, он у всех нарасхват, но круто было отдохнуть от суматохи. И Ви снова придётся отмалчиваться.       Он поднимает голову, щурится на мутный свет неоновых ламп, расплывающийся в глазах. Музыка бьёт по вискам, смех режет слух, кто-то орёт, перекрикивая трек, и всё обилие звуков сливается в одно вязкое месиво. Кому-то, наверное, подобная атмосфера помогает забыться и раствориться в ворохе чужих голосов, но Ви лишь отчётливее чувствует, насколько он здесь лишний.       — Эй, красавчик, — чья-то рука уверенно ложится ему на плечо.       Ви поворачивает голову в сторону и безэмоционально смотрит на парня, придвинувшегося к нему вплотную. На его в целом миловидном личике сияет бездушная улыбка, выработанная за счёт долгой практики.       — Не сейчас, — бросает Ви.       — Да ладно тебе, — не отстаёт парень. — Расслабься. Я же вижу, тебе это нужно.       — Сказал же — не сейчас, — повторяет Ви жёстче, сбрасывая с себя чужую руку.       Проститут закатывает глаза, фыркает и отваливает, растворяясь в толпе одинаковых болванчиков. Ви провожает его взглядом и снова утыкается в стойку. Делает следующий глоток, сглатывает безвкусную жидкость и включает холо. Экран вспыхивает, освещая лицо холодным светом. Из непрочитанного — сплошной рекламный спам, ничего важного. Отсутствие сообщений от Керри задевает. Глупо это. Сам же вытолкал его работать, а теперь сидит и ждёт, что тот напишет, позвонит или как-то иначе напомнит о себе.       Перед каждым своим уходом Керри смотрит на него так, словно извиняется за то, что вообще существует вне четырёх стен виллы. Как можно отвечать что-то кроме: "Забей, один день ничего не решит"? Как будто Ви знает, сколько дней осталось в запасе. А ведь и правда, сколько? Неделя? Месяц? Чуть больше? На Филиппинах и в Японии не хотелось портить себе настроение подсчётами, а по возвращении он так и не съездил к Вику на медосмотр, хотя обещал сразу к нему заскочить — всё равно давно не виделись. Ви беззвучно усмехается и опрокидывает в себя остатки алкоголя. Бармен косится на него и молча ставит рядом новую стопку — за счёт заведения.       До знакомства с Керри Ви не имел привычки называть вещи своими именами — особенно если эти вещи касались его самого. Всё, что можно было упростить, он упрощал; всё, что можно было обесценить, обесценивал заранее, чтобы не разбираться, где заканчивается подконтрольная ему территория и начинается что-то вроде привязанности. Секс в его жизни существовал — часто, регулярно, местами избыточно, — но редко выходил за рамки функции. Научился Ви этому в «Арасаке». Никто не говорил напрямую, что тело может быть валютой, но подтекст чувствовался в каждом задании, где требовалось установить контакт, расположить цель к себе, обеспечить приватный доступ. Ви быстро понял правила игры: симпатия — это ресурс, внимание — рычаг, а желание — слабость, которой удобно пользоваться. Иногда можно было ограничиться разговорами, взглядом, правильной интонацией. Иногда — нет.       Когда он перестал делить контакты на "деловые" и "личные", поскольку граница между ними стремительно стиралась, жить стало проще. Секс превращался в такой же элемент рутины, как калибровка оружия или проверка имплантов: необходимым, но лишённым смысла за пределами базового назначения. Чем меньше думаешь — тем лучше выполняешь задачу.       Бывали ночи, когда он возвращался домой со следами чужих зубов на коже и не мог вспомнить, кто именно оставил их там. Случались утренние разговоры, в которых Ви вдруг совершенно ясно осознавал, что механически повторяет правильные слова, не вкладывая в них ни грамма смысла. Происходило и так, что, пока чужие пальцы скользили по его телу, он думал о карьере, о следующем задании, о том, сколько осталось сделать, чтобы продвинуться дальше. И всё это работало: Ви ценили, ему доверяли, его поднимали выше, давали больше доступа и полномочий. Он видел, как перед ним открываются двери, которые для других оставались недоступными, и цена не казалась высокой.       Со временем секс окончательно превратился в привычку, лишённую содержания. В способ снять напряжение, исполнить задачу, убить время — что угодно, чтобы развеяться. Он стоял на одной линии со сном и едой, разве что был менее регулярным и обладал куда более сомнительными результатами, поскольку выпустить пар или накопившуюся агрессию столь же эффективно помогали гонки и кулачные бои.       Привычный ход жизни нарушил Джонни: присутствие чужого сознания в голове убило понятие о личном пространстве. Любое прикосновение, любое движение тела было наполовину разделённым, наполовину украденным. Порой Ви ловил на себе чужой взгляд — внутренний — и тогда хотелось либо прекратить всё к чёртовой матери, либо, наоборот, довести до конца назло Сильверхэнду. Чаще он выбирал первое, из-за чего вскоре желание притупилось. Осталась привычка — зайти в бар, выпить, позволить кому-то приблизиться и в последний момент оттолкнуть. Или согласиться, а через несколько минут понять, что произошла ошибка, и резко оборвать контакт, оставив нового знакомого в недоумении. Ему не нужно было тело и не нужны были прикосновения — Ви, как оказалось позже, нуждался совсем в другом.       Так и не притронувшись к новой порции алкоголя, он с лихвой переводит бармену деньги за выпитое и поднимается на ноги. Ночной Найт-Сити мигает спасательным сигналом. Ви вдыхает глубже, пытаясь привести мысли в порядок. Ему срочно надо домой. Слово "дом" больше не вызывает прежнего отторжения. Ви снова включает холо, зависает, глядя на закреплённое имя в списке контактов, и решается позвонить. Гудки тянутся дольше, чем хотелось бы, но в конце концов линия соединяется.       — Ви? Чего звонишь? — лицо Керри на экране озаряет лучезарная улыбка.       — Хотел спросить, не надо ли чего-нибудь купить. Оливок, там, или попкорна? Могу заскочить в магазин по дороге, — предлагает Ви. Он несколько отходит от клуба, чтобы Керри ненароком не прочитал название на вывеске за его спиной.       — Да вроде всё есть, — задумчиво отвечает Керри. — Ты скоро будешь?       — Минут через сорок.       — Заебитлс! Тогда готовься: ты охуеешь, когда вернёшься!       Керри сбрасывает звонок, удерживая интригу. По всему телу Ви сочится мягкое тепло. Оценив, что самому сесть за руль под градусом было бы нежелательно, Ви вызывает «Деламейн» и просит как можно быстрее гнать к Норт-Оуку. Когда машина подъезжает к склону, с которого приветливо мигают горящие бледным электрическим светом окна виллы, он не может оторвать глаз от окна, предчувствуя — что? Вечеринку в свою честь? С Керри, пожалуй, станется.       Но как только такси начинает подъём по круговой трассе, сладкое предвкушение сменяется блеклым дискомфортом. Ви мутит. Прижав ладонь ко лбу, он делает серию глубоких вдохов, выравнивая биение сердца. Перебрал и переволновался, набегался за день, прошлой ночью опять долго не мог уснуть — вот и последовательный результат. Ви приоткрывает окно. Прохладный воздух шлейфом расползается по салону, становится ненамного легче.       Машина мягко останавливается рядом с «Гвиневрой» Керри — Ви кажется, что инерция, державшая его на плаву последние минуты, глохнет вместе с двигателем. Пространство за окном смещено в сторону, как некачественно откалиброванная проекция: огни виллы расплываются, вытягиваются в тонкие нити, дрожащие, словно перегоревшие неоновые трубки, а тёмные силуэты деревьев колышутся вразнобой. Ви моргает, пытаясь вернуть резкость, но картинка собирается обратно на краткое, неуловимое мгновение.       — Мы прибыли к месту назначения, — сообщает безучастно-ровный голос искина.       — Ага... — глухо отзывается Ви. Уши словно заложило ватой, и он не уверен, что говорит вслух. — Спасибо, Дел...       Рука тянется к дверце с заметным запозданием: сначала возникает мысль, следом намерение, и лишь затем, после затянувшейся паузы, — движение. На дверцу приходится надавить. Она открывается, в лицо со всей силы ударяет остужающий ветер, и Ви успевает поверить, что свежесть вытеснит мутную вязкость из головы, прежде чем земля под ногами вдруг уходит в сторону, вынуждая его ухватиться за такси. Сердце пропускает удары через раз. По голове снова бьют раскалённым молотом. В ушах нарастает низкий давящий гул, перекрывающий прочие звуки.       Перед глазами на долю секунды вспыхивает что-то лишнее — неоновые отблески, видеть которые он не должен, силуэты, не вписывающиеся в реальность, и поверх них — до омерзения знакомый шум помех. Глазные импланты сходят с ума, наслаивая одно изображение на другое: аккуратная, вылизанная до стерильности вилла распадается на куски, сквозь неё проступают разрозненно-грязные, рваные кадры, лишённые логики и последовательности.       От входной двери Ви отделяет всего несколько шагов. Он наваливается на неё всем весом, почти не контролируя движения. Пальцы скользят по поверхности, нащупывают ручку со второго — третьего? — раза. Дверь поддаётся, и Ви заваливается внутрь, падая в раскрывшийся проход. Колени подгибаются, и он едва успевает выставить руки вперёд, чтобы не расшибиться лицом об пол. Пытается дышать ровно, но лёгкие будто завалило камнями. После следующего всплеска помех мир по краям растворяется в не просматриваемой черноте. Холод поверхности под ладонями ощущается смутно, как если бы он трогал её через слой толстой ткани. Чей-то размытый голос доносится до него с расстояния в десятки километров.       Ви с усилием поднимает отяжелевшую голову. Керри перед ним расплывается, множится. Через несколько мучительных мгновений разбитое на кусочки изображение клейко собирается в одно. Вместо слов изо рта Ви вырывается горький поток кровавых сгустков, сменяющийся болезненным приступом кашля, вышибающего из грудной клетки последние крупицы кислорода. Кровь обжигает горло, оставляя после себя тошнотворно-сладкий привкус. Кашель ломает его изнутри, рвёт на части, каждая судорога отзывается резкой болью глубоко под рёбрами. Руки Керри хватают его за плечи, удерживают, не давая завалиться на бок.       Горячая жидкость стекает по подбородку, капает на ковровую дорожку. Керри срывается с места, исчезает из поля зрения и тут же возвращается — с каким-то полотенцем, кажется, — прижимает его к лицу Ви, стирая кровь. Ви улавливает отдельные обрывки фраз, сменяющуюся интонацию, напряжение в пальцах, впивающихся в кожу, но смысл слов, произносимых Керри, ускользает и распадается на куски. Время течёт странно: минуты растягиваются и провисают. Ви с трудом поднимает руку. Движется она медленно, неуклюже, словно проходит через густой кисель. Пальцы находят запястье Керри и сжимают достаточно крепко, чтобы почувствовать биение его пульса. Кого из них двоих он пытается успокоить? Думать невыносимо тяжело. Его куда-то тянут, но ноги не шевелятся — скорее волочатся по паркету и спотыкаются о края ступеней. Под спиной оказывается мягкая вата. Диван? Кровать? Мерцающие красные полосы застилают взор настолько, что Ви окончательно теряется в пространстве.       Сознание возвращается вместе с довлеющей над прочими физическими ощущениями болью. Из космической глубины, в которой не существует понятия ни о времени, ни о бытии, Ви вырывает тусклый, размытый, неприятно пульсирующий свет, просачивающийся сквозь закрытые веки. Воздух проходит по груди, цепляясь за невидимое препятствие. Горло саднит, словно его разодрали изнутри, и во рту до сих пор стоит металлический привкус. Ви с усилием сглатывает — пересохшие мышцы нехотя подчиняются — и разлепляет горящие огнём веки. Размытые пятна постепенно обретают плывущие контуры, неторопливо складываясь в дрожащую картинку. Ви переводит взгляд в сторону, и в поле его зрения попадает силуэт Керри. Он сидит совсем рядом, чуть наклонившись вперёд, и смотрит на Ви так пристально, что становится не по себе. Когда их взгляды пересекаются, Керри вздрагивает.       — Ви?       — Кер...       Ви снова заходится надломленным кашлем, морщась сквозь сжатые зубы. Грудную клетку сводит судорогой, каждый толчок отдаётся болью, тянущейся от горла до лёгких. Керри мгновенно продвигается к нему, тянется рукой к шее для проверки пульса, обжигает прикосновением. Удерживать глаза открытыми непосильно сложно.       — Я в порядке.       — Да? — Керри пронзительно вглядывается в его лицо и убирает руку с шеи. На ладони и подушечках его пальцев Ви замечает бурые следы своей крови. — Тогда, видимо, у нас очень разное представление о порядке. И я боюсь представить, что ты называешь проблемами.       Ви не находит в себе ни сил, ни желания спорить и доказывать, что по сравнению с тем, как его ломало перед штурмом Арасака-Тауэр, сегодняшний приступ невинен и безвреден. Внутри себя он обнаруживает пустоту. Кроме боли, усталости и равнодушного принятия, не осталось больше ничего. Собравшись с силами, Ви осторожно шевелит пальцами, проверяя отклик нейронов. Пусть и заторможенно, но рефлексы работают — это уже что-то. Следующий шаг — запустить самодиагностику, проверить, не барахлит ли сердце, однако Ви и без сообщений от «Траума тим» может представить, сколько увидит ошибок и критических показателей. Он приподнимается на локтях, садится, опираясь спиной на поставленные в ряд подушки.       — Никак не мог придумать, чем тебя удивить.       — Ты... — Керри резко дёргает рукой, словно собираясь дать ему заслуженную пощёчину, но вместо этого устало проводит ей по своему лицу, сжимая переносицу. — Блядь... Скажи честно: ты всегда был таким ебланом или это влияние Джонни?       — Всегда, — лаконично отвечает Ви. И надо бы что-то добавить: извиниться или объясниться по-другому, но никакими словами здесь не помочь. Из-под ворота рубашки он выуживает цепочку медальона и вытаскивает его наружу, перекатывая между пальцами. С заметным затруднением снимает с шеи и протягивает Керри. — Возьми.       — Зачем?       — Мисти дала мне его на память о Джеки и на удачу. Не думаю, что он успеет мне ещё послужить. Ты такое не носишь, знаю, но... пусть будет у тебя, — объясняет Ви, остановившись на грани, что отделяет цивилизованный разговор от сопливых признаний в любви. Искренние чувства не требуют ни доказательств, ни аргументации. Когда Керри надевает медальон, Ви улыбается. — Со мной, кажется, разобрались. А ты что подготовил?       — Романтический ужин при свечах, — произносит Керри после паузы. Через напряжение в его голосе сквозят знакомые нотки декадентского бахвальства, и улыбка Ви становится шире. — Попросил Ариэля наготовить всякой вычурной фигни, которую ты любишь, накрыть стол в гостиной. Я за ним лет сто не ел.       — Вау, — усмехается Ви, прежде чем закусить губу и запрокинуть голову назад. — Керри Евродин заморочился со свиданием, а я его феерично проебал.       — Ви, ты лучшее, что случалось со мной и с этой планетой заодно. И ты ни в чём не виноват. Точно не в этом, — Керри берёт его руку в свою и переплетает пальцы. — Давай без самокопания, окей?       — Но ужин-то накрылся, — замечает Ви, смотря на их сцепленные руки. Как бы не хотелось ломать романтику, он не в силах отделаться от впечатления, что чувствует касание не до конца.       — С хуя ли? — фыркает Керри. — Ариэль только начал готовить, когда ты вернулся, так что наша гора еды ещё ждёт. Давай притащу сюда? А когда оклемаешься, повторим нормально.       — Не-не, я лучше сам дойду. Пиздец как хочется есть.       Слова эти звучат куда бодрее, чем Ви себя чувствует на самом деле. Он и сам слышит, как искусственно на фоне внутренней пустоты раздаётся подъём в голосе. Керри смотрит на него пристально — с выражением, в котором перемешаны раздражение, тревога и болезненная нежность. Ви отпускает его руку и упирается ладонями в матрас. Конечности по-прежнему работают с некоторым отставанием, но больше не диссонируют с импульсами мозга. Ви осторожно наклоняется вперёд и перебрасывает ноги на пол. Равновесие ненадолго нарушается, однако он успевает ухватиться за край стола и сжать его до побеления костяшек. Готовая в любой момент удержать рука Керри ложится ему на талию.       Идут они медленно. Чересчур медленно по меркам прежнего Ви, который мог бы пробежать этот коридор за пару секунд и благодаря титаническим костям и укреплённым сухожилиям спрыгнуть на первый этаж через ограду, минуя лестницу. Сейчас каждый шаг ощущается отдельно: перенос веса с ноги на ногу, напряжение в мышцах, лёгкое головокружение, которое накатывает и тут же отступает. Ви старается не смотреть по сторонам — лишние движения могут снова расшатать изображение. Когда они подходят совсем близко к пролёту, Керри закрывает ему глаза ладонью свободной руки, обещая сюрприз.       Длинный банкетный стол действительно накрыт. Не в стиле корпоративных приёмов, на которых Ви довелось присутствовать, а совершенно по-домашнему. Живые свечи, пламя которых неровно колышется от малейшего дуновения воздуха. Безобразно огромное количество пустых тарелок, под каждой из которых лежит сервизная салфетка. Тёплый и насыщенный запах еды, ударяющий в нос с оглушительной силой. В последний раз Ви видел такое на рождественских обедах, некоторое время служивших семейной традицией и поводом собраться вместе.       Несмотря на обилие свободных мест, Ви по сердцу приходятся два посередине стола. С одной стороны, оттуда можно дотянуться практически до любого блюда. С другой стороны, они открывают панорамный вид на вечно бодрствующий Найт-Сити. Песчаная буря, некоторые время назад терзавшая город, улеглась, и теперь он проглядывает через облачка оранжевой пыли, точно призрак. Завороженный этим зрелищем, Ви практически не ест: голод, ненадолго вспыхнувший в желудке, улёгся после трёх кусочков отбивной. Керри в непривычной для него манере молчит, и Ви бы счёл, что он помирает от скуки, если бы Керри не изгладил до мозолей его левую ладонь.       Невольно Ви возвращается к той ночи, когда в последний раз распорядился своей судьбой. Мог ли он тогда поступить иначе? Позвонить Ханако и понадеяться на помощь учёных из «Арасаки»: люди, создавшие чип, могли бы обойтись с ним более умело, чем Альт. Обратиться к Панам и, подставив под удар весь клан «Альдекальдо», по крайней мере закончить борьбу самостоятельно, без участия Джонни и смерти Бестии. В конце концов, решиться на одновременно самый простой и трудный шаг — пустить пулю в голову, не вмешивая в свои проблемы других. Нет, самоубийством он вышиб бы мозги и Керри. А другие два варианта? Если бы Ви был уверен, что они приведут его к той же точке, в которой он находится сегодня, если бы он знал, что Керри всегда будет рядом и никогда не бросит, и, если бы в каждой из возможных реальностей он мог вступить в объятия смерти, полагаясь на поддержку Керри, он бы попробовал. А если билет в долгое будущее означает лишиться вышеперечисленного, Ви он не нужен.       Город за окном распадается на слои света. Отдельные здания разрываются в мерцающем блеске рекламы, сливаясь в пульсирующее свечение. Где-то там, в Глене, Кабуки, Хейвуде, Джапан-тауне, продолжается жизнь: совершаются сделки, случаются перестрелки и разборки между бандами, каждое мгновение куются чьи-то маленькие победы и колоссальные провалы. Непривычно знать, что больше он туда не вернётся.       — Кер, — зовёт Ви, оторвав взгляд от окна и переведя его на лицо Керри, подсвечиваемое струйками огня.       — М-м-м?       — Спасибо тебе.       Ви льнёт ближе к нему и, словно чего-то опасаясь, с аккуратной нежностью касается губами уголков его рта. Торопиться некуда, но отчего-то хочется успеть вобрать в себя все пережитые ощущения одним махом. Не прерывая поцелуй, Ви пересаживается на колени Керри и обнимает ногами ножки стула. Керри останавливает его, будто не веря до конца, что Ви тянется к нему сам, а не из-за потери равновесия. А потом отвечает. Его руки ложатся на спину Ви, утрачивая прежнюю деликатную выверенность. Пальцы съезжают по ткани рубашки, сминая её.       Ви продолжает не менее вовлечённо, но быстрее выдыхается. Дыхание сбивается, грудь болезненно тянет, и он смущённо отстраняется, чтобы глотнуть воздуха. Губы Керри тут же находят его снова, не давая расстоянию, возникшему между ними, закрепиться надолго. Движения его естественны, а Ви каждый шаг даётся с раздражающим усилием.       — Слушай, а давай ещё куда-нибудь съездим? — предлагает Ви, устроив голову на плече Керри.       — Например?       — Во Флориду? Ты говорил, у тебя там дом. Или... без понятия, вообще куда угодно. Ты же у нас мировая знаменитость, должен знать лучшие места.       — Ну да. Ты сначала в норму приди.       — Считай, что уже пришёл, — последний раз в своей жизни лжёт Ви.