Библиотечные войны и запретная секция

Библиотека Хогвартса после полуночи всегда казалась местом вне времени. Тишина здесь была не пустой, а тяжёлой, пропитанной запахом старого пергамента, книжной пыли и едва уловимым ароматом остывающего воска. Единственным источником освещения в дальнем углу зала была лампа, чей мягкий свет едва пробивался сквозь высокие баррикады из книг. Гермиона Грейнджер сидела, ссутулившись над свитком, и строчила так яростно, будто от длины её эссе по Нумерологии зависела судьба магического мира. Впрочем, на восьмом курсе для неё это было почти одно и то же. — Если ты продолжишь так вгрызаться в это перо, Грейнджер, к утру от него останется только щепка, — Драко Малфой сидел напротив, вальяжно откинувшись на спинку жёсткого стула. — А мне бы не хотелось, чтобы ты подавилась ворсинками прямо здесь. Перед ним не было горы свитков, лишь одна раскрытая книга и безупречно чистый лист пергамента. Он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала для чистокровных магов, если не считать тёмных кругов под глазами, которые он тщательно старался игнорировать. Гермиона даже не подняла головы. Её перо заскрипело ещё громче. — Как любезно с твоей стороны заботиться о моём здоровье, Малфой, — пробубнила она в ответ. — Ты просто не переживёшь того факта, что кто-то здесь действительно работает, а не просто любуется собственным отражением в чернильнице. Драко сухо усмехнулся. Он медленно потянулся, заставив суставы негромко хрустнуть. — Любоваться собой — это тяжёлый труд, требующий эстетического вкуса, — произнёс он. — Тебе не понять. Гермиона резко замерла. Она медленно подняла взгляд, и её карие глаза вспыхнули в свете лампы. Она знала, что это ловушка. Малфой всегда бил по мелочам, когда хотел отвлечь её или, что чаще, когда сам начинал тонуть в тишине собственных мыслей. — Мой эстетический вкус — это последнее, что должно тебя волновать, — отрезала она, поправляя выбившуюся прядь, которая тут же спружинила обратно. — Лучше сосредоточься на рунах. Или ты надеешься, что на экзамене тебя попросят просто красиво сидеть и высокомерно молчать? В этом случае, признаю, ты — лучший ученик на курсе. — О, кусаешься? — Малфой придвинулся ближе, вторгаясь в её личное пространство через стол. — Осторожнее, Грейнджер. Твоя защитная реакция становится слишком предсказуемой. Он протянул руку и, прежде чем она успела отпрянуть, кончиками пальцев пододвинул к себе ту самую книгу, которая лежала прямо между ними — единственный экземпляр расшифрованных комментариев к Тайным знакам. — Отдай, — процедила она. — Я ещё не закончила с третьей главой. — А я ещё не начинал, — парировал он, удерживая книгу на своей стороне. — И, судя по твоему лицу, ты сейчас скорее проклянёшь меня, чем что-то поймёшь. Тебе нужен перерыв, но ты же слишком гордая, чтобы признать, что Малфой прав, да? Гермиона подалась вперёд, её пальцы впились в край стола. — Ты невыносим. — А ты — зануда. — Ты эгоист. — А ты сейчас взорвёшься от злости, и это, признаться, самое интересное зрелище в этой библиотеке за весь вечер. Они замерли в паре десятков сантиметров друг от друга, разделённые только столом и электрическим напряжением, которое было куда мощнее любого Люмоса. Драко наблюдал за ней сквозь полуопущенные веки, и внутри него шевелилось нечто, подозрительно похожее на восхищение, которое он старательно упаковывал в язвительность. Его бесило в ней всё. То, как она решительно ставит точки в конце предложений, едва не прорывая пергамент. То, как она морщит нос, когда сталкивается со сложной формулой. Но больше всего его бесило то, что она была единственным живым существом в этом застывшем после войны замке, которое заставляло его сердце биться чаще, пусть даже от злости. Для Малфоя Грейнджер была воплощением всего, что он потерял и чего никогда не имел: искренней страсти к чему-то, кроме выживания. Он подкалывал её не потому, что ненавидел, а потому, что это был единственный способ заставить её смотреть на него. Не с жалостью, как на бывшего Пожирателя, а с тем самым яростным блеском в глазах, который принадлежал только ему. Драко захлопнул книгу, которую они делили, и на его губах заиграла та самая высокомерная ухмылка, от которой у Гермионы сводило челюсти. — Знаешь, Грейнджер, мы можем сидеть здесь до самого рассвета, перетирая эту жалкую информацию, — он понизил голос до заговорщицкого шепота. — Но ты же понимаешь, что в этом издании не хватает самого главного. Перевод рун десятого века в комментариях намеренно обрезан. Оригинал — «Гримуар Этельреда» — находится в трёх десятках шагов от нас. Гермиона замерла. Она знала, о чём он. — Запретная секция, — тихо выдохнула она, и в её голосе страх боролся с неистовым любопытством. — Малфой, сейчас час ночи. Если нас поймают, значок старосты не просто снимут, его расплавят у меня на глазах. — О, неужели золотая девочка испугалась нарушить пару пыльных правил ради знаний? — Драко встал, медленно и бесшумно, как хищник. — Куда делась та девчонка, которая варила Оборотное зелье в туалете? Или ты повзрослела и стала скучной? Это был удар ниже пояса. Гермиона вспыхнула: — Я не скучная! Я рациональная. — Ты трусишь, — бросил он, уже отходя в сторону стеллажей. — Оставайся здесь, переписывай методичку для первокурсников. А я пойду и возьму то, что поможет мне сдать Нумерологию на превосходно. Гермиона несколько секунд боролась с собой, глядя на его удаляющуюся спину: прямую, заносчивую, раздражающе идеальную. — Стой! — прошипела она, вскакивая и на ходу захватывая палочку. — Ты даже замок на решётке не вскроешь, не подняв тревогу. Они скользили между рядами книг, как две тени. Драко шел впереди, и Гермиона невольно отметила, как уверенно он ориентируется в темноте. Когда они подошли к тяжелой кованой решетке, отделяющей Запретную секцию, он остановился и жестом пригласил её вперед: — Прошу, мадам «Я всё знаю». Твой выход. Гермиона прошептала сложное запирающее заклинание, добавив к нему пару заглушающих чар. Решетка со скрипом, похожим на вздох старого призрака, приоткрылась. Они нырнули внутрь. Здесь воздух был другим: холодным и словно наэлектризованным. Книги на этих полках шептались, бились об обложки и, казалось, следили за ними тысячами невидимых глаз. — Нам туда, в конец, — Драко схватил её за локоть, увлекая в самый узкий проход, где стеллажи стояли так близко, что двоим было трудно разойтись. Он прижал её к одному из стеллажей, когда в коридоре снаружи послышался подозрительный шорох — возможно, мадам Пинс или её кошка. — Малфой, пусти, — едва слышно пробормотала Гермиона. Её сердце колотилось где-то в горле, потому что он был слишком близко. В полумраке его глаза казались серебряными монетами, а запах дорогого одеколона кружил голову. — Тише, Грейнджер, — выдохнул он ей прямо в губы. — Ты так громко дышишь, что нас услышат даже в подземельях Слизерина. Неужели близость запретных знаний так на тебя действует? Или дело во мне? — Мечтай больше, — огрызнулась она, хотя её голос дрогнул. — Ты просто загораживаешь мне проход. И вообще, у тебя галстук криво повязан. Даже в темноте это выглядит небрежно. Драко усмехнулся, но не отстранился. Напротив, он оперся рукой в полку прямо над её головой, окончательно запирая её в ловушку. — Мой галстук — это единственное, что тебя сейчас беспокоит? — поразился Малфой. — Знаешь, Грейнджер, твоя привычка защищаться колкостями начинает меня утомлять. — А твоя привычка донимать меня — раздражает, — парировала она, чувствуя, как между ними натягивается невидимая струна. — Зачем ты это делаешь, Драко? Зачем ты вообще притащил меня сюда? Драко на мгновение замолчал. Его маска высокомерия чуть дрогнула, обнажая острые и голодные нотки голоса: — Может быть, потому что это единственное место, где ты не можешь убежать к своим друзьям, — тихо произнес он. — И где я могу посмотреть на тебя, не боясь, что кто-то заметит, как сильно я ненавижу твой перфекционизм. Гермиона чувствовала, как её спина прижимается к холодным корешкам книг. Запах старой кожи и магии окутывал их, но всё, на чём она могла сосредоточиться — это лихорадочный блеск в глазах Малфоя. Он был слишком близко. Настолько, что она видела тонкую сеточку вен на его висках и то, как тяжело вздымается его грудь. — Ты просто невозможен, — прошептала она, пытаясь вернуть себе голос, который предательски дрожал. — Ты притащил меня сюда, рискуя всем, просто чтобы доказать, что можешь? Драко издал тихий, горький смешок. Он смотрел на её губы, которые продолжали без остановки выдавать одну логическую цепочку за другой. — Это твоё эго, Малфой. — Моё эго? — переспросил он, понизив голос до опасного бархата. — А как насчёт твоего комплекса спасительницы? Ты ведь не могла не прийти, Грейнджер. Тебе жизненно необходимо быть там, где нарушаются правила, чтобы потом с упоением читать мне нотации. Признай, тебе нравится этот процесс. Тебе нравится чувствовать своё превосходство над испорченным мальчиком. Гермиона вспыхнула. Обида и странное, тягучее возбуждение смешались в её груди в опасный коктейль. — Это неправда! Я пришла, потому что ты безответственный идиот, который наверняка попался бы в первую же минуту! Ты даже палочку держишь так, будто это не магический инструмент, а фамильная ценность, которую боишься поцарапать. Твоя техника заклинаний настолько ленива, что… — Продолжай, Грейнджер, — перебил он, его лицо приблизилось ещё на дюйм. Его дыхание коснулось её щеки. — Расскажи ещё о моих недостатках. Составь список, пронумеруй пункты. Может, тогда ты перестанешь замечать, что у тебя зрачки расширены так, будто ты под действием сильного зелья? — У меня расширены зрачки, потому что здесь темно, ты, невыносимый слизеринец! — её голос сорвался на свистящий шепот. — И если ты думаешь, что твои дешёвые психологические приемы на меня подействуют, то ты ошибаешься так же сильно, как в своём эссе по зельям в прошлый четверг. Твоя логика полна дыр, Малфой. Ты просто пытаешься скрыть свою неуверенность за этой невыносимой маской, — она говорила быстро, слова сыпались из неё, как защитный барьер. Она возводила эту стену из аргументов, фактов и колкостей, потому что знала: если она замолчит хотя бы на секунду, тишина станет невыносимой. — И вообще, твоя манера стоять так близко нарушает все нормы приличия, не говоря уже о правилах школы. Если мадам Пинс зайдёт сюда и увидит, как ты прижал старосту Гриффиндора к полке с запрещённой литературой, тебе не поможет даже влияние твоего отца. Драко смотрел, как двигаются её губы. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно лопается. Ему до смерти надоело это сражение словами. Ему надоело, что она использует свой острый ум как щит, чтобы не подпускать его. — Грейнджер, — тихо позвал он. — Не перебивай меня! Я ещё не договорила про твою нелепую привычку щуриться, когда ты пытаешься казаться загадочным. Это выглядит так, будто тебе нужны очки, но ты слишком горд, чтобы… — Грейнджер, заткнись. — Я не замолчу, пока ты не признаешь, что вся эта затея с Запретной секцией была просто… Он не дал ей закончить. Драко резко сократил оставшееся расстояние, пресекая её тираду самым действенным способом. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в копне непослушных кудрей, а губы накрыли её жадно, властно и с тем самым отчаянием, которое он копил в себе весь год. Гермиона задохнулась от неожиданности. Её руки, которые она секунду назад готовилась упереть в его грудь, чтобы оттолкнуть, замерли в воздухе, а затем бессильно опустились на его плечи. Пальцы судорожно вцепились в дорогую ткань его мантии. Мир вокруг перестал существовать. Не было ни Запретной секции, ни опасности быть пойманными, ни вековой вражды. Остался только вкус мяты и горького шоколада, тепло его тела и тишина, которая наконец-то стала идеальной, потому что больше не было нужды в словах. Драко чуть отстранился, всего на мгновение, чтобы глотнуть воздуха, его лоб упёрся в её. — Наконец-то ты замолчала, — прохрипел он. Гермиона моргнула, её губы горели, а мысли в голове, которые обычно строились в ровные ряды, теперь напоминали взрыв в лавке «Зонко». Она посмотрела на него беззащитно и без тени привычной иронии. — Ты просто хотел, чтобы я замолчала? — прошептала она, и в её глазах мелькнула прежняя искра. Малфой криво усмехнулся и снова притянул её к себе: — Это был лишь приятный бонус, Грейнджер. Главную причину я готов повторить, если ты опять начнёшь цитировать устав школы. — Я как раз собиралась сказать, что это нарушение третьего параграфа… — начала она, но её голос потонул в его новом поцелуе. Этот поцелуй не был похож на те, о которых писали в книгах, что Гермиона пачками поглощала в юности. В нём не было нежности цветочных лепестков, он был колючим, требовательным и немного отчаянным — как и всё, что происходило между ними последние семь лет. Драко чувствовал, как его сердце выбивает ломаный ритм о рёбра. Он ожидал пощёчины, крика, заклятия, которое отправит его в Больничное крыло на неделю. Он ожидал чего угодно, кроме того, что Гермиона Грейнджер, эталон правильности и логики, запустит пальцы в его волосы и притянет ближе, отвечая с той же яростной решимостью. Все аргументы против, вся многолетняя неприязнь и социальные барьеры плавились, превращаясь в неразличимый шум. Осталось только ощущение его прохладных ладоней на её щеках и вкус мяты. Когда они наконец отстранились друг от друга, разделяя один рваный вдох на двоих, тишина Запретной секции показалась оглушительной. — Твои губы… — первой нарушила молчание Гермиона, её голос был едва слышным шепотом. — Они такие же холодные, как и твоё сердце, Малфой. Драко замер, всё ещё не выпуская её из кольца своих рук. Его серые глаза, обычно холодные и расчетливые, теперь полыхали тёмным огнём. Он криво усмехнулся, хотя его дыхание всё ещё сбивалось. — А ты, Грейнджер, даже в такой момент умудряешься проводить сравнительный анализ. Неужели ты не можешь просто признать, что тебе понравилось? Гермиона фыркнула, пытаясь пригладить свои окончательно обезумевшие волосы, но её пальцы всё ещё заметно дрожали. — Это было статистически приемлемо, — она вскинула подбородок, возвращая себе привычную маску высокомерия, но покрасневшие щеки выдавали её с потрохами. — Учитывая отсутствие практики у некоторых амбициозных слизеринцев. — Статистически приемлемо? — Драко театрально вскинул бровь и сделал шаг вперёд, снова вжимая её в стеллаж. — Значит, мне стоит поработать над практикой, чтобы ты могла сделать более точные выводы? — Не смей, — она упёрлась ладонями в его грудь, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бешено колотится его сердце. — Мы здесь ради «Гримуара Этельреда», Малфой. Мы нарушили пять школьных правил, залезли в Запретную секцию и занялись чем-то совершенно ненаучным. — О, поверь мне, Грейнджер, это была чистейшая химия, — он осторожно коснулся кончиками пальцев её подбородка, заставляя снова посмотреть ему в глаза. Гермиона хотела сказать, что химия без теории — это опасный эксперимент. Хотела напомнить, что завтра утром они снова будут обмениваться колкостями в Большом зале, притворяясь, что ничего не произошло. Но когда он снова наклонился к ней, его губы замерли в миллиметре от её, и она лишь выдохнула: — Ты всё равно невыносим. — Знаю, — прошептал он, прежде чем снова заставить её замолчать. — Но ты ведь любишь сложные задачи, да? В ту ночь «Гримуар Этельреда» так и остался лежать на полке, покрытый вековой пылью. У старост были дела поважнее, чем перевод древних рун, и впервые в жизни Гермионе Грейнджер было совершенно всё равно, что она не подготовилась к уроку.