Nothing to hear

      Их было пятьдесят один. Так было написано в дневнике. Останки, сброшенные в пропасть в Черепе Титана, изувеченные падением и временем, часто не удавалось совместить правильно, собрать целиком. И никто не знал, потому ли это, что часть костей могли унести дикие демоны, или потому, быть может, что не у всех гримволкеров ещё при жизни было ровно две руки и две ноги.       Остатки масок и плащей, какие-то личные вещи, одежда, сами кости, всё было собрано и вывезено из пропасти, тщательно проверено, по косвенным признакам были даже попытки опознать гримволкеров, о которых было известно хоть что-нибудь, будь то упоминание в дневнике или указ о назначении Золотым Стражем. Наставник Дариуса был одним из немногих, кого удалось похоронить целиком и под собственным именем. Но даже всего этого не хватило, чтобы подвести итог. Гримволкеров, сброшенных в пропасть, насчитывалось чуть меньше четырёх десятков. Вопрос о том, где находились остальные, даже спустя три года оставался открытым.       Хантер, как единственный ближайший родственник, был вынужден принимать решение о захоронении останков. Ни имён, ни даже номеров, известно не было для большинства, различить некоторых можно было разве что по браслету на руке или старому зажившему перелому.       — Не хочу, чтобы они и дальше вот так лежали. Пусть в братской, но лучше в могиле, — сказал Хантер.       Луз знала, что решение это далось ему с трудом. Что он лично приходил смотреть останки. Пытался что-то вспомнить или понять. Надеялся, наверное, что сердце подскажет. Сердце однако не знало ничего о тех, кого он не мог, но пытался, называть братьями.       Каждый из них был когда-то может быть таким же Хантером. А может, они все были другие. И никто до сих не мог найти Калеба. И это не давало Хантеру покоя.       Луз понимала символичность этого жеста — похоронить прошлое. Прошлое всегда достойно похорон. И плохое и хорошее.       Она боялась, что Хантер не выдержит, и пойдёт на свидание с заключённым в тюрьму. Поэтому отправилась сама.       Когда Луз зашла внутрь маленькой камеры, она увидела его не сразу. А увидев на мгновение замерла. Наверное она подсознательно ждала встретить его совсем не таким…       Бывший император был прикован к стене. Браслеты цепей затянуты были без замков, цельнокованые полоски, не предназначенные к тому, чтобы их снимать — хотя следы тупых человеческих зубов на металле говорили о том, что попытки были. Наверное эти же попытки привели к тому, что все четыре браслета стёрли мясо с тонких исщерблённых костей.       Ему не оставили одежды. То ли не захотели из соображений безопасности, то ли не сочли нужным. Он, пусть и не сразу, обозначил движение головой в сторону Луз, и только это позволило ей понять, что он всё ещё жив. Казалось лишь какая-то нечеловеческая сила воли способна против всякой природы сущего удерживать уже мёртвую плоть единым целым. Но даже так, воли явно не хватало. Тело гнило. Гнило не по человечески, издавая запах мокрого мёртвого дерева и стоячей воды, и стекало на каменные плиты пола. Всё ниже груди стало чёрно-зелёным, и с трудом напоминало до сих пор по форме очень худые живот и ноги. На груди с левой стороны была большая прореха, в которой виднелись рёбра. Выше как не странно сохранилась местами мертвенно белая кожа, с тёмными прожилками вен и старыми шрамами. Лицо по большей части оставалось было целым. Кроме левой щеки…       — Это что, улыбка? Рад меня видеть? — спросила Луз, разглядывая оскаленные в подгнившей чёрной прорехе зубы с левой стороны его лица.       Белос молча смотрел на неё единственным глазом. Левый, должно быть, вывалился из черепа уже довольно давно, оставив от себя тёмный провал пустой глазницы.       Луз хмыкнула. Это тоже было другим. Раньше он очень любил поболтать. А теперь, должно быть, сказать больше нечего. Или язык тоже вывалился изо рта.       Она уверенно шагнула вперёд, больше не колеблясь. Лежащее у стены тело не могло быть ни угрозой, ни вызовом. Это было просто тело, абсолютно беззащитное.       — Не скажешь даже «привет»? — спросила она.       Он действительно не сказал.       Подойдя на расстояние шага она подняла посох, который сжимала в руке и ткнула Белоса в висок, заставив его голову чуть качнуться на бок. А вот на это Белос отреагировал мгновенно — мотнул головой, словно пытаясь отогнать муху. Движение было заторможенным. Но явно наполненным раздражением. И потом он снова на неё посмотрел. Отсутствие одного глаза ничуть не мешало его взгляду быть просто убийственным.       Луз рассмеялась вслух. А потом подняла посох выше и ударила наотмашь, в тот же висок. С глухим хрустом голова Белоса треснулась о стену. Удар заставил вздрогнуть всё его тело. На пол закапала чёрная густая гниль, а запах мёртвого дерева стал ярче.       И после этого он посмел вновь поднять голову. И снова на неё посмотреть. Взгляд стал куда сдержаннее.       Луз улыбнулась.       — Поговорим?       Сначала, когда Белос открыл рот, его грудь напряглась, на голых рёбрах выступила слизь, а из горла раздался короткий харкающий звук. Надо было видеть, сколько стыда в нём вызвала эта жалкая попытка, как быстро, куда быстрее чем любой удар, она выбила из него спесь. Но он не был бы Белосом, если бы не напряг грудь снова, не натянул сухожилия горла, и не произнёс на грани слышимости хрипло:       — Говори.       Прозвучало, конечно, теперь уже не так внушительно, как он должно быть рассчитывал.       — О благодарю за дозволение, милостивый император, — она изящно махнула посохом отставив одну ногу назад и присев в коротком книксене. — Я так счастлива, что смогла предстать перед вашим взором!       Белос мог бы сейчас задыхаться от гнева, если б способен был до сих пор дышать.       Луз снова рассмеялась, не выдержав зрелища его перекошенного от злости лица.       Столько гнева в распластавшемся на полу теле, полусидящем у стены лишь потому, что его держат собственные цепи. В этом был абсолютный Белос.       — Ты просто… ты бы себя видел! Разве можно быть таким высокомерным идиотом?       Он, чёрт возьми, гордо! Поджал остатки тонких губ. Так ещё и демонстративно отвернулся. Почему-то для него имело смысл держаться за гордость, даже когда ничего кроме неё не осталось.       Луз молча приблизилась ещё на шаг, разглядывая его лицо. Как же эта гордость неуместна для такого человека как он. Как же он не смог понять за все годы в тюрьме?..       Она медленно, как во сне, снова подняла посох. Наверное за мгновение до она ещё не знала, что сделает.       Нижний конец посоха ткнулся Белосу в грудь. В чернеющее пятно прореху, между голыми рёбрами. И надавил, раздвигая кости. Проник внутрь.       Это оказалось так же легко, как ударить его.       Посох вошёл с хлюпаньем, и Луз почувствовала, как натянувшись под давлением словно бы какой-то пузырь лопнул внутри грудной клетки Белоса, а из открывшейся щели тут же хлынула толчками слизь. Белос содрогнулся весь, это было почти страшно, то как дёрнулось его тело, агонически, конвульсивно, съёжилось в комок пытаясь подтянуть к груди колени и сложиться пополам. Только сил не хватило. Ни отстраниться от посоха, ни вытолкнуть его, ни приподнять ноги. Снова лишь попытка в движение, в крик — хриплое бульканье во вздымающейся бессмысленно груди.       Луз смотрела не отрываясь широко открытыми глазами. А когда тело под нею снова обмякло, лишилось сил, подняла взгляд к лицу.       Единственный глаз на искажённом болью лице горел от ярости.       У Луз дёрнулась щека.       И она взялась за навершие посоха. И надавила сильнее.       — Ты не понял ещё, правда? Что заслужил всё это. — Она провернула посох, заставляя Белоса скрючиться и распахнуть болезненно рот. — Ты вообще хоть что-нибудь понял?       Даже когда его топтали ногами, он выглядел как и теперь, словно был уверен, что имеет право на злость. Словно это не было то единственное, что обязано было случиться с ним в конце.       Луз сжала зубы и толкнула древко, и конец посоха с хрустом преодолел сопротивление хрупких костей, и стукнулся о каменный пол.       Белос выгнулся и задрожал, взгляд его на мгновение затуманился от боли, а изо рта полилась по подбородку грязно-зелёная гниль. Потом тело снова обмякло. Оно сдавалось всё быстрее.       — Знаешь, таким как ты положено раскаиваться. — Луз почему-то тяжело дышала, судорожно сжимая посох в обеих руках. — Положено искупать вину. Даже если вина неискупаема. А ты даже на то, чтобы её осознать, не способен.       Она требовательно поймала его взгляд. Сейчас он снова упрямо оскалится и она снова провернёт посох, и это почему-то будет правильно и легко…       Белос вдруг дёрнул уголком губ. Луз поняла, что это ухмылка. Не столько даже злая, сколько насмешливая. И одними губами, их оставшейся целой правой стороной, он прошептал беззвучно. И она каким-то чудом поняла:       «Это и есть искупление?»       Она только сейчас заметила, как вспотели её ладони. Когда попыталась выдернуть посох и это оказалось тяжело. Тогда она оскалилась, как скалился до этого в ярости Белос, и упёрлась ногой ему в грудь, покрепче перехватив древко и резко его вытаскивая. Из дыры в груди вместе с концом посоха вырвались наружу новая порция слизи и клочок воздуха похожий по звуку на стон. Белос зажмурился и выгнулся вслед за посохом, словно терять проткнувшую его палку было ещё больнее, чем принимать её внутрь. А потом его тело снова попыталось расслабиться. Но Луз не дала ему времени на передышку.       Она опять подняла посох и воткнула ему в живот.       — Да, да, ублюдок! Искупление должно причинять боль, — с яростью закричала она, протыкая его снова и снова.       Тело Белоса задёргалось под ней неестественно и беспорядочно, чем только позволяло древку пройти легче внутрь, и ей вопреки всему стало казаться, что он пытается насадиться глубже.       И она позволила ему это, ввинчивая древко в его живот, в истекающую скользкой грязью мягкую плоть, совсем не оказывающую сопротивления. Тяжело сглотнула, и смогла чуть расслабить хватку, лишь когда увидела, как обмякает снова тело на полу.       — Потому что ты искупаешь чужую боль. Понимаешь? — Она уже сама не понимала толком, о чём говорит, и чего требует.       Он посмотрел на неё из-под ресниц, дрожащий и словно тоже пытающийся перевести дыхание. Посмотрел сквозь мутный ореол боли, медленно отпускающий его усталое лицо. И одними губами опять попытался сказать что-то. На этот раз она не поняла.       С его губ сорвался хриплый шёпот. Совсем тихий. Она наклонилась, тяжело опираясь о посох, чтобы расслышать. Словно заворожённая она смотрела ему в глаза, пытаясь понять. Её лицо оказалось совсем близко к его лицу.       Она почувствовала движение раньше руками, чем увидела его. Потому что тело Белоса вдруг бросилось вперёд, и насадилось на посох, выше, выше… Он распахнул рот, обнажив неровный ряд потемневших зубов.       Она не успела отстраниться. Он вцепился ей в лицо.       Луз закричала и ударила магией, вспышкой света и жара сорвавшейся с набалдашника посоха. Это помогло, Белоса отбросило к стене, тело его соскользнуло с древка, а Луз отлетела назад падая на спину и в ужасе отползая.       Он укусил её за левую щёку, и щека горела, как от огня. Луз быстро поняла, что происходит. Но уже не могла ничего сделать. Перевернувшись на живот она закашлялась, словно задыхаясь, чувствуя, как кружится голова. В глазах стало темнеть. Единственное, что она попыталась сделать, это позвать на помощь стражу. Но голос её предал, вырываясь из груди хрипами. Впрочем, как она потом узнала, они всё-таки пришли ей на помощь. Она очнулась, когда двое ребят уже лежали на полу камеры без сознания, а она стояла над ними с посохом в руках.       Тело её, разумеется, больше не слушалось.       Белос не стал с ней говорить, молча управляя её действиями. Она подошла к нему, и стала снимать оковы. Не с запястий и лодыжек, там даже магию было бы применить трудно так, чтобы не сломать в процессе хрупкие кости. Она просто отсоединила крайние звенья цепей. Браслеты остались на месте.       После этого она подняла тело Белоса на руки. Даже с посохом в одной руке это было не сложно. Он оказался не тяжелее ребёнка. Единственное, длинные конечности свисали вниз, постоянно задевая косяки и стулья. Ей понадобилось выйти из камеры в комнату, где до этого сидели охранники. И только там стало возможным проложить портал.       Раньше она умела кастовать порталы только с помощью глифов. Сам Филипп научил её, не желая того. Но глифы старого Титана больше не работали. Однако она уже много лет владела посохом. А её названный брат владел портальной магией.       Портал, который Белос заставил её проложить, привёл их в пещеру. Ту самую, которую они так долго искали, должно быть.       В пещере было темно, и Луз зажгла шарики света. Она опустила тело Белоса на пол, прислонила осторожно спиной к стене. Её руки действовали на автомате, сами собой, потому что она знала что и как нужно делать. Точно так же безошибочно она определила, к какому столу ей нужно подойти, где найти мешок, чтобы собрать с него кости.       И она, конечно, уже знала, что это кости Калеба. Не понимала только, хотел ли Филипп, чтобы она это знала. Или это просто произошло само собой, как происходило то, что она знала, что и как должна сделать. Может, такова была цена контроля.       Костей было немного, далеко не полный скелет. Не было даже черепа, только позвоночник и несколько рёбер, одно плечо… Луз недрогнувшей рукой собрала кости в мешок, хотя ей очень хотелось выть. Что она скажет Хантеру? Как будет смотреть ему в глаза? Хантер был на её месте не так давно, и ему хватило сил сопротивляться Белосу. А она такая дура, слабая дура. Она снова ему помогает…       После был словно квест, назначение которого понимал один лишь Белос. Забрав из пещеры Калеба и стоявшую рядом с грядками для гримволкеров лопату, она провесила портал в Череп Титана и, снова оставив тело Белоса у стены, битый час искала его одежду. Он ведь последний раз носил её ещё в День Единства. Нашла каким-то чудом на дне пропасти, откуда вынесли давно все кости гримволкеров, старый весь в зелёных пятнах, не синий уже — серый от пыли сюртук. Белос остался этим удовлетворён. Ей пришлось помогать ему просунуть руки, едва способные пошевелиться, в рукава, самой застёгивать все пуговицы.       Потом они оказались в палистромовой роще Клатхорнов. И Луз в ночи, спотыкаясь о корни, перебирала ветки старых деревьев, ища среди них поспевшие не в сезон семена.       Потом они пришли к дому Иды. Это был уже почти конец пути. Там она пронесла Белоса через портал, осторожно повернувшись в дверях боком.       Оказавшись в мире людей, они немного постояли. Моросил, как и в тот День, лёгкий дождь. Этот мир словно не мог приветствовать иначе такого важного гостя. Она не знала точно была ли последняя мысль её собственной.       Потом в её голове раздался наконец голос:       «И вот ты наконец исполнила обещание.»       И правда. Она ведь обещала, что они вернутся в мир людей вместе.       «Ты, надеюсь, помнишь, где старое кладбище?»       Конечно. Как она могла забыть. Забавно, что он снова ведёт её именно туда. Или она ведёт его, как и положенно гиду. Он то, как раз, она это поняла, почувствовала, дорогу уже не помнит.       Опираться спиной о надгробие Филипп не пожелал, поэтому она просто положила его на землю и стала копать. Она знала только то, что дальше идти никуда не придётся, но ещё не понимала до конца, что будет последним заданием. И решилась впервые на вопрос:       — Ты ведь не планируешь заставить меня закопаться живьём? — Она услышала в своей голове что-то похожее на усталый смешок, и её это обнадёжило. — Мало того, что это физически сложно осуществимо… и кстати, почему я не могу копать яму магией?       «Потому что я хочу, чтобы всё было по человечески.»       На минуту Луз замолчала.       — Это… для Калеба?       Она чувствовала, что Филипп скажет да. Поэтому он промолчал.       — И что дальше?       Они останутся в мире людей? Он ведь должен понимать, что без магии долго не протянет. А в мире людей её преступно мало.       — Ты же знаешь, что нас легко найдут?       Тут же поняла, что ошиблась. Не «нас».       — Меня? — уточнила она удивлённо. Даже перестала копать. Повернула голову глядя на Филиппа.       У него было очень спокойное лицо. Почти пустое. Она, наверное, никогда его не видела настолько умиротворённым.       «Найдут. Но ты не вспомнишь обо мне.»       Вот как…       — Я не понимаю, — растерянно проговорила она. Ей почти сразу стало стыдно за тон, тихий и даже робеющий.       Даже у Белоса нашлись для неё слова поддержки:       «Это не важно. Ты просто забудешь. Всё будет как сон.»       — Но почему? — Она ведь думала, что знает, чего он хочет. Она думала, что уже понимает, что её ждёт. А сейчас что-то постоянно ускользало от её внимания, оставаясь на грани сознания. Она снова посмотрела на его лицо. — Почему ты не…       Он ведь беспомощен. Почему он её отпускает?       Он даже не поймал её взгляда. Его глаз смотрел куда-то перед собой, и смотрел без интереса, борясь словно бы с желанием перестать смотреть вовсе.       «Мне просто нужно время. Время, чтобы вернуть силы. Этот палистром…»       Луз вспомнила о семенах в своём кармане. Конечно, все его действия, сделанные её руками, были не просто так. Конечно, он знал наверняка, что делает и зачем. Он был сейчас ровно там, где хотел быть.       «Источник магии. Понадобится время. Десять лет, или сто.»       Ни намёка на сомнение. Или любую эмоцию.       «Сейчас мне нужно отдохнуть...»       Его голос в её голове был таким спокойным.       «Здесь тихо. Дождь холодный.»       Он начал повторять слова сказанные мысленно одними губами. Словно говорил их до этого себе множество раз.       «Под синим небом. В зелёной траве…»       Мгновение была пауза.       «Мой сон будет спокойным»       Он больше не заставлял её копать. И голос его становился с каждым словом чуть тише.       «И мы с Калебом наконец вернёмся домой»       Глядящий куда-то очень далеко глаз Филиппа медленно посерел.       Луз ощутила пустоту. Там, где находилась его воля. И она поняла, что он не проснётся даже через тысячу лет, даже если роща палистрома будет шуметь над его могилой.       Она какое-то время просто смотрела в его пустое бледное лицо.       Потом стащила тело в могилу. Могила получилась неглубокая, но дальше копать уже не было сил. Она уложила Калеба рядом. Может, Калеб хотел бы чего-то другого. У неё не хватало воли заставить ускориться свои заторможенные руки и ноги, словно она двигалась сквозь толщу воды, и подолгу замирала, то разглядывая тело Филиппа уложенное на дне могилы, то вцепившись в лопату и не решаясь бросить первую горсть земли.       К порталу она вернулась под утро. Одежда её вся была в грязи, где-то пятна были зелёными или чёрными, где-то просто мокрая земля с кладбища. Натёртые до крови ладони болезненно сжимали лопату и посох. Несмотря на обещание Филиппа, она так ничего и не забыла. Ему это впрочем уже не понадобится.       На Островах уже знали о побеге.       Луз всё ещё не представляла, что она скажет Хантеру.