Ничья земля

      Тегеран пах пылью, нагретым камнем и чем-то чужим. СССР стоял у окна своего кабинета в посольстве, глядя, как по улице тянутся вереницы машин с американскими флажками на крыльях. Стекло было прохладным, почти холодным — он специально велел держать форточки открытыми, несмотря на свою паранойю, чтобы выстудить спёртый, пропитанный чужими запахами воздух. Позади него на столе остывала вторая за вечер чашка кофе. Горького, чёрного кофе без сахара.       — Едут, — негромко сказал кто-то из помощников за спиной.       СССР не ответил. Он итак знал, что они едут. Он итак знал, что Америка примет приглашение, потому что Америка всегда лезет туда, где пахнет выгодой. Параноидальная часть его сознания, та, что спала с оружием в обнимку и просыпалась от любого шороха на границе, давно уже просчитала все ходы запада. Пригласить США в своё посольство. Прослушивать каждый шорох. Знать, о чём они будут говорить между собой, прежде чем они сядут за стол переговоров.       «Лучшая защита — это нападение».       Он поправил воротник кителя — тёмно-серый, строгий, с непривычно начищенными пуговицами. В зеркале на стене отразился молодой мужчина с тёмно-каштановыми волосами, зачёсанными назад, и глазами, в которых зелень уходила карим куда-то вглубь. С возрастом у Союза стал тяжёлый, цепкий взгляд. Он сам себя таким не любил. Мужчина всё вспоминал юность, которую так глупо упустил, свой верящий, но не в бога, как у его отца, взгляд. В новую идеологию, в простой народ. Но другим было плевать, нравится он себе или нет.       Внизу хлопнула дверца автомобиля. Голоса. Послышалась громкая, чуть растянутая английская речь. СССР медленно выдохнул, разворачиваясь к выходу. Лицо его уже ничего не выражало.       Вестибюль посольства встретил США прохладой и запахом воска для пола. Он вошёл, чуть прищурившись. Яркий иранский свет остался за дверью, и в полумраке всё выглядело иначе. Строго, даже сурово: красные дорожки, тяжёлые портьеры на окнах, портреты на стенах. Всё здесь кричало о порядке и дисциплине, которые так бесили его в этом молодом выскочке.       — Милости просим, — раздался голос с лестницы.       Америка поднял голову.       СССР спускался медленно, не глядя под ноги. Он всегда так делал, по сути своей веря, что ступени были у него в подчинении и единственные не посмели бы предать. Тёмный китель облегал плечи, галстук затянут до самого горла, сапоги начищены до зеркального блеска.       «Красивый ублюдок», — подумал Штаты и тут же мысленно сплюнул.       — Ну привет, — он растянул губы в улыбке, которая не касалась глаз. Те самые, тёмно-синие, смотрели настороженно. — Решил пустить врага в дом? Не боишься?       СССР остановился на последней ступени. Он был выше американца всего на пару сантиметров, но всегда смотрел сверху вниз так, будто с расстояния горы.       — Ты сейчас в моей жизни последнее, чего мне стоит бояться, — ответил он ровно. — Проходи, комнаты готовы. Мои люди проводят.       — Какая забота, — США сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до неловкого минимума. — И за что мне такая честь? Отец сказал, ты его не звал. Только меня, да? Я польщён.       «Отец». Британия. Конечно, они уже всё обсудили между собой. Союз почувствовал, как где-то в груди заворочалось раздражение — ощущение бытия лишним. Глухое, тяжёлое, как советский танк, который сейчас где-то на другой части света, на его родине, разворачивают на болоте.       — У тебя больше ресурсов, — сказал он сухо. — Это просто деловые переговоры. Не усложняй.       — А я и не усложняю. — Америка наклонил голову, светлые волосы, уложенные идеальными волнами, чуть качнулись. — Я просто удивляюсь. Ты меня ненавидишь, я тебя тоже. И тут вдруг «приезжай, погости, чувствуй себя как дома». Странно, не находишь?       СССР промолчал. Он знал, что молчание разозлит американца больше, чем любые слова.       — Ладно, — Америка хлопнул его по плечу, слишком громко и фамильярно. — Показывай мою комнату, хозяин.       От его ладони через китель прошла волна тепла. СССР стиснул зубы так, что желваки заходили под скулами.       Апартаменты, отведённые для американской делегации, оказались на втором этаже, в противоположном крыле от кабинета СССР.       США обошёл их, засунув руки в карманы брюк. Всё выдержано в том же строгом стиле: тяжёлая мебель, кремовые абажуры на лампах, на столе графин с водой и почему-то яблоко в вазе. Красное. Будто специально выбрали.       — Уютно, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Только мрачновато. У вас тут всегда так?       Помощник, худой бледный мужчина в очках, только развёл руками:       — Холодная выдалась война, сэр. Нам не до уюта.       Штаты хмыкнул.       — Холодная война ещё не началась, парень. — Он подошёл к окну, выглянул на улицу. — Пока не началась.       Он ждал до ночи. Вёл себя образцово — ужинал в общей столовой, перекинулся парой фраз с советскими дипломатами, даже не пытался лезть в закрытые двери. Но внутреннее чутьё, то самое, которое за сотни лет ни разу не подвело, свербело под ложечкой.       «Что-то здесь не так».       Когда часы пробили одиннадцать, он вышел в коридор. Прислушался — тишина. Только где-то далеко, этажом выше, приглушённые голоса и звук пишущей машинки. Он пошёл на звук, подчиняясь тому самому чувству, которое всегда вело его туда, где пахло жареным.       Кабинет СССР оказался в конце длинного коридора. Дверь была приоткрыта, открывая вид на щель в ладонь шириной, и в ней полоса жёлтого света.       Америка толкнул дверь плечом, даже не постучав.       — А я всё гадал, когда ты заявишься, — не поднимая головы, сказал СССР.       Он сидел за столом. Перед ним раскинулись горы бумаг, расстегнутый ворот кителя, рукава закатаны до локтей. В правой руке затаилась чашка кофе, а в левой карандаш, который он крутил нервным, отточенным движением.       — Ты меня ждал? — Америка вошёл, не спрашивая разрешения, и опустился в кресло напротив, развалившись с таким видом, будто здесь был его кабинет.       — Я тебя ждал с той секунды, как ты пересёк границу посольства, — СССР поднял взгляд. Под глазами от недосыпа устроились заметные тени. — Ты всегда лезешь, куда не просят. Это было предсказуемо.       — Ты всегда такой гостеприимный хозяин? Или только для меня постарался?       Америка наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. Бумаги жалобно захрустели. СССР дёрнулся, но не остановил.       — Ты зря пришёл, — ответил Союз глухо. — У меня нет времени на твои игры.       — А у меня есть время на твои. — Америка улыбнулся. Та самая улыбка с обложки, с афиши, с пропагандистского плаката. Красивая, ага. И бесячая. — Зачем я здесь, СССР? Не ври про ресурсы и переговоры. Ты меня ненавидишь, я тебя тоже. Мы это не скрывали и не скрываем даже сейчас. Так зачем ты пригласил меня в свой дом?       Тишина повисла плотная, как смог над промышленным городом. СССР медленно поставил чашку на стол. Кофе внутри качнулся, плеснул через край, одна капля упала на тыльную сторону его ладони. Он не обратил внимания.       — А ты не догадываешься? — спросил он тихо.       — Хм-м-м. Догадываюсь. — США смотрел в эти странные глаза — зелёные с карим ядром — и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Не страх, не ненависть. Что-то другое, чему он боялся дать имя. — Но хочу услышать от тебя.       СССР медленно поднялся из-за стола. Движение было плавным, почти кошачьим, но в каждом сантиметре этого тела чувствовалась сталь. Военная выправка. Готовность к атаке. Он обошёл стол и остановился прямо перед американцем — так близко, что запах его одеколона (дешёвый, резкий, «Гвоздика», что ли?) смешался с запахом кофе и старой бумаги.       — Ты думаешь, — сказал СССР, наклоняясь к самому уху Америки, и голос его был низким, почти шёпотом, — что я пригласил тебя, чтобы договориться. Или чтобы запугать, или чтобы следить за тобой.       Горячее дыхание скользнуло по шее. Америка не отстранился.       — Я пригласил тебя, — СССР выпрямился, и теперь смотрел сверху вниз, и во взгляде его было что-то голодное, — потому что я устал ненавидеть тебя на расстоянии.       Америка сглотнул. В груди колотилось что-то огромное, неуклюжее, похожее на раненого зверя.       — И что теперь? — спросил он, и голос его вдруг сел, потерял всю свою наглую уверенность.       СССР медленно, очень медленно, протянул руку к чашке с кофе. Взял её. И, не отводя взгляда от синих американских глаз, перевернул.       Горячая чёрная жидкость плеснула на стол, на бумаги, и на грудь Америки, на светлую ткань его рубашки, прямо там, где сердце.       Америка не дёрнулся. Только резко, со свистом выдохнул, и зрачки его расширились, заполняя синеву чем-то тёмным и жадным.       — Ты… — начал он.       — Замолчи, блядь! — оборвал СССР. — Ты хотел честности? Вот она.       Он шагнул вперёд, зажимая американца между собой и креслом, и в этом движении не было ничего сексуального. Только злость. Только многолетняя обида. Только желание сделать больно или быть раненым в ответ.       — Ты приходишь в мой дом. Ты садишься за мой стол. Ты смотришь на меня так, будто я твоя игрушка, — голос СССР дрожал, но он больше не позволял себе повысить тон. — Но я не игрушка. Я страна! Я твой враг. И если ты хочешь знать, что у меня внутри — не надо подслушивающих устройств. Я сам тебе покажу.       Он схватил Америку за ворот пропитанной кофе рубашки и рванул на себя. Пуговицы звякнули об пол, как рассыпавшиеся патроны.       Америка даже не попытался вырваться. Он смотрел, и в глазах его, тёмно-синих, глубоких, отражался весь этот безумный, параноидальный, истеричный и до боли честный СССР.       — Ха-ха... Ну давай, — выдохнул Америка почти неслышно. — Покажи.       И в этом «давай» было всё: и вызов, и согласие, и давно подавляемое «наконец-то».       СССР на секунду замер. Пальцы на вороте американца мелко дрожали.       А потом он перестал думать.       СССР не помнил, кто сделал первый шаг.       Было только горячее, сбивчивое дыхание на его губах, пальцы, вцепившиеся в отвороты его кителя, и запах. Кофе, пролившийся на светлую рубашку Америки, смешивался с чем-то чужим, сладковатым — его одеколоном, мылом, потом, тем особенным запахом врага.       Америка вжался спиной в край стола. Бумаги посыпались на пол, графин покачнулся, но никто не обратил внимания. СССР нависал над ним, загораживая свет лампы, и в глазах его зелёных, с карим, почти чёрным сейчас от расширенных зрачков, горело что-то первобытное.       — Ты дрожишь, — выдохнул Америка, и в голосе его не было насмешки, только удивление. И страх с желанием, которому он не давал имени сотню лет.       — А ты нет? — СССР провёл ладонью по его шее резко, почти грубо, оставляя дорожку из мурашек. Пальцы были горячими, сухими, с мозолями от ручки и пистолетной рукоятки. — Хочешь сказать, ты не боишься меня?       — Я не боюсь никого, — соврал Америка.       СССР коротко усмехнулся. И наклонился, вжимаясь всем телом так, чтобы американец почувствовал: он не отступит. Ни сейчас и никогда.       — Лжец.       Поцелуй вышел жёстким, почти болезненным. Не романтичное соприкосновение, а вражеская атака. СССР впился в губы американца, впуская язык, требуя, подчиняя. Америка ответил тем же — укусил нижнюю губу, почувствовал вкус крови и кофе, и это вкусное, чёртово, невозможное «наконец-то» разлилось по венам, как горячий шоколад. Руки сами нашли ремень на брюках СССР. Пальцы дрожали, когда медленно и неуклюже расстёгивали пряжку.       — Торопыга, — прошептал Союз ему в губы, но сам уже стаскивал с американца пропитанную напитком рубашку, оголяя плечи, грудь, живот.       Свет лампы падал на светлую кожу, подсвечивая золотистые волоски на груди. Красиво. Бесяче красиво, как всё, что принадлежало этой стране. СССР на секунду замер, рассматривая, и в груди кольнуло: не только ненавистью. Чем-то более липким, более опасным.       — Смотрел бы поменьше, — хрипло сказал Америка, дёргая его за ремень. — Делай уже что собрался.       — Я ничего не собирался. — СССР перехватил его запястья, заламывая руки за спину одним плавным, отработанным движением. — Это ты пришёл и начал. Так что не торопи события.       Америка дёрнулся, проверяя сильную, почти до боли хватку. Запястья горели. Стук сердца отдавался где-то в горле.       — Ты псих, — выдохнул он.       — Знаю.       СССР развернул его, прижимая грудью к столу. Край столешницы врезался в живот. Бумаги, остывшая чашка, лужа кофе — всё смешалось под его ладонями, когда он навалился сверху, придавливая всей тяжестью своего спортивного, военного тела.       — Скажи «нет», — голос СССР прозвучал глухо, в самое ухо. — Если скажешь сейчас, я отпущу.       Америка замер. Сейчас. Сейчас он должен сказать. Потому что это безумие — спать с врагом, в его посольстве, под его прослушкой, под его запахом кофе и пороха.       Но вместо этого он выгнулся назад, прижимаясь ягодицами к чужому паху, и прошептал:       — А если я скажу «да»?       Рука СССР скользнула по его животу ниже. Резко, без нежности, расстёгивая пуговицы брюк. Ширинка разошлась с влажным звуком. Америка прикусил губу, чтобы не застонать. Внутри всё горело, тянуло, требовало.       — Тогда не жалуйся потом, — ответил СССР.       Пальцы — грубые, уверенные — обхватили его член, уже твёрдый, и провели снизу вверх, собирая капельку смазки на головке. Америка выдохнул сквозь зубы, вцепившись пальцами в край стола.       — Помедленнее…       — Нет, — Союз усилил хватку, двигая рукой в быстром, почти механическом ритме. — Ты не за этим пришёл. Ты пришёл, чтобы я тебя раздавил.       — Ты всё равно не сможешь, — выдохнул Америка, но в голосе не было уверенности. Спина выгнулась сильнее, подаваясь навстречу каждому движению.       СССР убрал руку. Америка издал горлом звук, не то стон, не то рык разочарования.       — Повернись, — приказал Союз, и голос его сел до хрипоты. — Хочу видеть твоё лицо.       Америка повернулся. Тёмно-синие глаза с расширенными до предела зрачками, смотрели снизу вверх. Светлые волосы растрепались, упали на лоб. Грудь тяжело вздымалась, на коже маячили красные следы от пуговиц и кофейные разводы.       «Блядство.. Как порнозвезда», — подумал СССР. И ненависть к этой красоте, к этой наглости, к этой проклятой притягательности ударила в пах с новой силой.       Он торопливо расстегнул свои брюки, высвобождая член. Твёрдый, напряжённый, уже влажный на головке. Америка смотрел, не отводя взгляда. И облизнул губы.       — Хочешь? — спросил СССР, сжимая основание, чтобы не кончить раньше времени от одного этого вида.       — Хочу, чтобы ты заткнулся и сделал уже что-нибудь, — огрызнулся Америка, но в голосе слышалась мольба.       СССР подхватил его под бёдра, задирая выше, укладывая на стол. Холодная поверхность обожгла спину. Америка шикнул, но не сопротивлялся. Ноги сами обхватили талию Союза, пятки упёрлись в поясницу.       — Смазка есть? — спросил Союз, замирая на секунду.       — У тебя в посольстве, блядь, ты и доставай.       СССР дотянулся до ящика стола. Всё это время, пока шарил рукой вслепую, он не отрывал взгляда от лица Америки. Тот кусал губу, бёдра подрагивали от напряжения. Красивый.       Флакон масла для оружия подошел бы, наверное, но в ящике нашёлся и вазелин. Кто-то из помощников оставил то ли для документов, то ли… СССР не стал думать. Выдавил на пальцы, опустил руку между ног американца.       — Расслабься, — сказал он, и в голосе вдруг прорезалась хриплая нежность.       — Не указывай мне!       Первый палец вошёл легко — Штаты был уже мокрым, горячим, сжался на секунду, а потом выдохнул и позволил. Второй уже труднее. На третий он зашипел, выгнулся, вцепился пальцами в плечи СССР.       — Больно? — спросил Союз, замирая.       — Похуй. Давай уже.       СССР убрал пальцы. На головку члена попало немного смазки, смешанной с чем-то ещё. Кровью? Вазелином? Ему было всё равно. Он направил член к входу, надавил.       Головка вошла с тугим сопротивлением. Америка резко, со свистом выдохнул, и вцепился в стол так, что костяшки побелели.       — Смотри на меня, — потребовал СССР, входя глубже, медленно и по сантиметру. Каждое движение всё равно отдавалось в теле, словно удар, направляя ненависть и нужду во врага одновременно.       Америка поднял глаза. В них стояли слёзы от боли, от напряжения, от всего, что они творили друг с другом последние двадцать лет.       — Двигайся уже, — прошептал он. — Хватит выжидать.       СССР двинулся. Сначала медленно, выходя почти до конца и снова погружаясь, чувствуя, как горячие стенки сжимают его, принимают, не отпускают. Америка стонал — глухо, сдавленно, вжимаясь затылком в столешницу. На шее вздулась вена.       — Громче! — приказал СССР, ускоряясь. Каждый толчок врывался жёстко, глубоко, почти жестоко. Стол скрипел, сдвигаясь к стене. Чашка с остатками кофе упала и покатилась по полу.       — Иди ты… — Америка не договорил — Союз наклонился и поцеловал его, затыкая. Впиваясь языком, окончательно стирая Советско-американские границы. Столкнувшись зубами. Потом отстранился, ловя ртом воздух. — Ты мой враг, — сказал СССР, и голос его дрожал. — Ты всегда был моим врагом. Но, боже, в которого я не был готов поверить до этого момента, как же я хотел тебя.       Америка не ответил. Он обхватил ногами талию СССР сильнее, принимая глубже, и сам начал двигаться навстречу резко, отчаянно, сбивая ритм.       — Быстрее, — выдохнул он. — Ебашь быстрее, сука.       СССР подчинился.       Он вколачивался в него грубо, без жалости, с каждым толчком сбивая с края стола бумаги, папки, карандаши. Америка стонал уже в полный голос, не стесняясь, не сдерживаясь, и в этих стонах слышалось всё: и боль, и удовольствие, и многолетняя обида, и эта их странная, вывернутая наизнанку любовь.       СССР чувствовал, как напряжение растёт внутри во всевозможных частях тела: паху, пояснице, груди, где колотилось что-то огромное, готовое разорваться.       — Я сейчас, — прохрипел он.       — Внутрь, — выдохнул Америка, вцепившись ему в спину ногтями. — Кончи в меня. Хочу чувствовать.       Последние толчки выдались быстрые, жёсткие, до хруста в суставах. СССР вжался в него до конца, замер, выгнулся и кончил, глухо застонав в плечо американцу. Горячо, толчками заполняя его до краёв.       Америка кончил следом. Без прикосновений, только от толчков внутри, от напряжения, от всего этого безумия. Тёплые капли попали на его собственный живот, на грудь, на подбородок.       Они замерли так. Сцепившиеся, мокрые, тяжело дышащие. В комнате пахло кофе, потом, сексом и чем-то ещё тем самым, чему нет названия.       СССР первым отстранился. Он вышел медленно, и Америка вздрогнул от пустоты. Сполз со стола на подгибающихся ногах, привалился спиной к стене.       — Ну что, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно нагло и уверенно. Не получилось. — Доказал, что ты главный?       СССР стоял напротив, расстёгнутый, растрёпанный, с красными пятнами на скулах. Он смотрел на американца слишком долго, что тот поёжился.       — Нет, — ответил Союз тихо. — Я доказал, что мы оба идиоты.       Он подошёл к столу, налил в новую чашку горячего чёрного кофе из термоса. Сделал глоток. Потом протянул чашку и Америке.       Тот взял, и пальцы их соприкоснулись.       — М-м. Что теперь? — спросил США, не отводя взгляда.       СССР посмотрел на разгромленный кабинет, на лужи кофе на полу, на следы их безумия на столешнице.       — Завтра конференция, — сказал он сухо. — Будешь сидеть напротив меня и делать вид, что ничего не было.       — А ночью?       СССР не ответил. Только взял чашку из рук Америки, допил остатки кофе и поставил пустую на стол.       — Убирайся, — сказал он без злобы. — Мне нужно всё здесь отмыть.       Америка криво усмехнулся. Подобрал с пола разорванную, мокрую и пропахшую рубашку, и накинул на плечи.       У двери обернулся.       — СССР.       — Что?       — Ты забыл про прослушку.       СССР замер. В глазах его мелькнуло что-то. Страх? Стыд? — и тут же исчезло.       — В моём кабинете нет прослушки, — сказал он ровно.       Америка улыбнулся. Кажется, впервые настоящей улыбкой, без фальши и наглости.       — Лжец.       И вышел. СССР остался один посреди разгрома.       Он медленно опустился в кресло, провёл ладонью по лицу. В ушах всё ещё звучали стоны, запах кофе въелся в кожу, а между ног было влажно и пусто.       — Идиот, — сказал он сам себе.       И не понял, кого из них имел в виду.