Burning Desire

Город каналов и тишины Амстердам встречал октябрь дождём. Он лил уже третьи сутки — не переставая, не сбавляя темпа, словно кто-то наверху забыл закрыть небесный кран. Серые тучи низко висели над крышами, цеплялись за шпили старых церквей и превращали привычные очертания города в размытую акварель. Вода блестела на брусчатке, отражала вывески кофешопов, велосипедные рамы, брошенные у каналов, и редкие зонты прохожих, которые всё равно не спасали от этой мелкой, настойчивой мороси. Запах города в такую погоду был особенным: смесь влажного камня, жареных вафель из туристических палаток, марихуаны, просачивающейся сквозь закрытые двери, и чего-то ещё — старого, глубокого, словно сама земля под каналами помнила семнадцатый век и не собиралась отпускать его. Квартал Де Пейп спал. По крайней мере, так казалось снаружи. Узкие трёхэтажные дома лепились друг к другу, как старые знакомые, которым давно тесно, но деваться некуда. Их фасады — кривые, наклонённые вперёд, будто пытались рассмотреть что-то внизу — хранили следы времени: облупившуюся краску, трещины в кирпиче, старинные крюки для подъёма мебели, которые уже никто не использовал. Окна были высокими, узкими, с белыми рамами, и за некоторыми из них горел свет — тёплый, янтарный, обещающий уют. Один из таких домов, почти в конце улицы, где канал сворачивал и терялся за мостом, был особенным. Он не выделялся внешне. Та же кривая линия крыши, тот же потёртый кирпич, та же дверь тёмного дерева с латунной ручкой, которую нужно было поднять, а не толкнуть. Но если присмотреться — а присматриваться здесь было не принято, в Амстердаме каждый занимался своим делом — можно было заметить детали. Чёрный металлический козёл у порога, покрытый яркими граффити, смысл которого понимали только посвящённые. Над дверью — крошечная камера, встроенная в старый фонарь. И звонок без таблички, просто белая кнопка, от которой шёл провод внутрь, в неизвестность. Квартира занимала два верхних этажа. И если снаружи дом казался просто старым, то внутри он дышал. На его третьем этаже располагалась гостиная. Пространство не подчинялось обычной логике. Кто-то когда-то снёс все перегородки, оставив только несущие балки, и теперь комната тянулась от одной стены до другой, открытая, высокая, с потолком, уходящим вверх почти на пять метров. Окна здесь были огромными — не те узкие щели, что на фасаде, а новые, панорамные, выходящие во внутренний двор, где никто никогда не гулял. Через них лился серый северный свет, мягкий и спокойный, как само молоко. Полы были тёмными, дубовыми, с потёртостями — их не меняли, только отшлифовали и покрыли маслом. На них лежали ковры: персидский, выцветший до неразличимого узора, у дивана; и два поменьше, чёрные, с длинным ворсом, у рояля. Рояль стоял в центре комнаты. Не в углу, не у стены — в центре, как алтарь. Чёрный, отливающий блеском, старый, с потёртыми клавишами, на которых пальцы оставили больше следов, чем время. Крышка была открыта, струны виднелись в глубине, и пахло от него деревом, пылью и чем-то сладковатым — возможно, тем табаком, который курили здесь по ночам. На пюпитре лежали ноты: разлинованные вручную листы, исписанные мелким почерком, с пометками на полях, зачёркиваниями, стрелками. Где-то аккорды были обведены красным, где-то стоял восклицательный знак. Вокруг рояля — как планеты вокруг солнца — вращалось всё остальное. Синтезатор на железной стойке, подключённый к усилителю и двум мониторам. За ним — гитары: акустическая в выцветшем оливковом цвете и чёрная электро, висящие на стене рядом с барабанной палочкой, засунутой за рамку какого-то постера. Ударная установка стояла в углу, наполовину разобранная: малый барабан сиротливо лежал на полу, тарелки были сняты и аккуратно сложены в стопку. На них кто-то оставил кружку с недопитым чаем. Стены не знали пустоты. Плакаты и афиши висели внахлёст, слоями, создавая коллаж из десятилетий и жанров. Вот «Joy Division» — чёрно-белые, с лицом Кертиса, размытым до призрака. Рядом — «Pink Floyd», «The Wall», но не альбомная обложка, а концертная афиша из Лондона, 1980-го. Дальше — современное: «St. Vincent», «Arctic Monkeys», «Radiohead» с подписью Тома Йорка, выведенной чёрным маркером. Подписанный плакат «Palaye Royale» и «Linkin Park», еще рукой живого Честера. И между ними — рисунки, фотографии, вырезки из газет. Кто-то приколол кнопкой старую чёрно-белую фотографию Иерусалима, Стены Плача, семидесятые годы. Рядом — снимок девушки на фоне ночной Ибицы, размытый, будто снятый на плёночную мыльницу. Одна стена была почти полностью завешана коврами и тканями — персидскими, марокканскими, индийскими. Под ними скрывались, наверное, ещё плакаты, или дырки в штукатурке, или просто пустота, которую хозяйка решила не заполнять. Вдоль другой стены тянулись стеллажи. Не магазинные, не икеевские — старые, деревянные, явно собранные из разных гарнитуров. На них — пластинки. Сотни пластинок. Сложенные рядами, без системы, без алфавита, так, как их ставили после прослушивания. Классика соседствовала с панком, джаз с электроникой. На некоторых корешках были наклейки — «Сейл Тель-Авиве», «Копенгаген, 2016», «Для сэмплов». Между пластинками торчали книги — потрёпанные, с загнутыми углами, с закладками из билетов на поезд и ресторанных чеков. «История западной философии» Рассела. Сборник стихов Паулы Целан. «Искусство и иллюзия» Гомбриха. Все крупные произведения Достоевского на русском — единственные книги на кириллице во всей квартире. Ивритские издания, английские, немецкие, испанские, французские, даже одна на итальянском с закладкой на середине. «Граф Монте-Кристо» в красивом подарочном издании. И в самом низу, почти на полу, — потрёпанный томик «Тысяча и одной ночи» на арабском, который выглядел так, будто его читали в ванной. Над стеллажами висели часы. Они не работали. Стрелки застыли на без пятнадцати три, и никто никогда их не заводил. Может быть, это был знак. Может быть, просто лень. В гостиной было много света и много тени. Свет лился из окон и от настольных ламп — их стояло несколько: одна на рояле, с зелёным стеклянным абажуром, вторая на полу у дивана, третья на стеллаже, где её обвивал провод от зарядки телефона. Но были и тени — глубокие, чёрные, которые прятались под стульями, за колонками, в углах, где никогда не горело электричество. Диван был огромным, продавленным, цвета выгоревшей охры. На нём — подушки, пледы, чья-то толстовка, пульт от телевизора и айпад, забытый между диванными подушками. Напротив дивана — телевизор на низкой тумбе, рядом с ним — приставка Плейстейшн 4, чёрная, с синими индикаторами, которые слабо пульсировали в режиме ожидания. Вокруг тумбы — провода: HDMI, USB, зарядка, ещё что-то, сплетённые в клубок, который никто не разматывал. На кофейном столике — низком, стеклянном, с царапинами — стояла пепельница. Серебряная, тяжёлая, полная окурков. Рядом — пачка «Chapman», зажигалка Zippo с выгравированной звездой Давида, кружка с остывшим кофе и открытый макбук, экран которого погас от бездействия. Четвёртый этаж — спальня и вторая ванная. Лестница вела наверх узкая, винтовая, со скрипучими ступенями. Перила были холодными, железными, и на них висели какие-то тряпки — полотенца, кажется, или чьи-то шмотки, брошенные сушиться. Спальня была меньше гостиной, но здесь было что-то другое. Какое-то тепло, которого не хватало внизу. Или, наоборот, какая-то странная уязвимость. Кровать занимала половину комнаты. Огромная, низкая, без каркаса — просто матрас на деревянном основании, почти на полу. Простыни были чёрными, хлопковыми, гладкими, и на них — игрушки. Мягкие игрушки, десятки их, от крошечных медвежат до огромного осьминога, который лежал в ногах и занимал всё пространство. Они были разного возраста — новые, купленные в аэропортах, и старые, выцветшие, с зашитыми ушами и оторванными пуговицами. Кто-то явно собирал их годами, без системы, без логики, просто принося домой тех, кто показался важным. Подушек было много — шесть или семь, разных размеров, и все в чёрных наволочках. На одной из них — следы помады, старой, уже почти не видной. У стены — платяной шкаф, высокий, старинный, с резными дверцами и отломанной ручкой. Рядом — трюмо с большим овальным зеркалом в чёрной раме. На трюмо — косметика, расчёски, какие-то флаконы, серебряный поднос с кольцами и серьгами, брошенными вперемешку. И фотография в рамке: мужчина лет пятидесяти с тёплой улыбкой, стоящий на фоне моря. Рядом с ним — двое молодых людей, парень и девушка, очень похожие, близнецы. У девушки — те же яркие глаза, тот же разрез губ, только волосы длиннее и цвет другой, посветлее. На полу — стопка книг, два пустых стакана, чёрный лонгслив, сползший с кресла, и немаленький чёрный комок шерсти, который вдруг шевельнулся. Кот. Он лежал на коврике у кровати, свернувшись клубком, и только когда где-то внизу хлопнула дверь, поднял голову. Мейнкун. Огромный, под пять килограммов, весь чёрный, только на груди — белое пятно, похожее на бабочку. Глаза у него были жёлтые, внимательные, почти человеческие. Он посмотрел на лестницу, прислушался, зевнул, показав розовый язык и острые клыки, и снова уткнулся носом в лапы. Дом имел запах. Не один, а много, слоями, как та стена с плакатами. Пахло табаком — сладким, чуть фруктовым, тем, который курят в Амстердаме, смешивая с чем-то ещё. Пахло кофе, всегда — на кухне внизу стояла кофемашина, и она работала несколько раз в день. Пахло деревом, старым маслом, которым натирали клавиши рояля, и чуть-чуть — потом, духами, чем-то цветочным, но с горчинкой. И ещё был запах, который не спутаешь ни с чем. Запах дома, в котором живут двое. Те двое, что привыкли друг к другу до такой степени, что их запахи смешались и стали чем-то новым, общим. Табак и кофе, книжная пыль и трава из кофешопа на углу, дорогой шампунь и дешёвый лаковый спрей для волос. И где-то глубоко — запах моря. Откуда он здесь, в городе каналов, где до настоящего моря около получаса на поезде? Может быть, с открытки, прикнопленной к стене. Может быть, с той фотографии, где мужчина улыбается на фоне воды. А может быть, просто память, которую не выветрить никакими дождями.

***

Утро началось не с будильника. Сначала — шаги. Тяжёлые, мужские, по лестнице с третьего на четвёртый. Потом — стук в дверь, три удара, коротких, настойчивых. — Эй, — голос был хриплым со сна, но в нём чувствовалась привычная насмешка. — Ты жива там, или мне вызывать сапёров? Кот поднял голову, посмотрел на дверь, перевёл взгляд на кровать. В кровати зашевелилась гора подушек и одеял. — Вход за вознаграждение, — ответил голос из-под одеяла. Женский, низкий, с лёгкой хрипотцой от сна. Дверь открылась без разрешения. На пороге стоял мужчина. Высокий — даже в дверном проёме было видно, как он заполняет пространство собой. Блондин, с длинными волосами, собранными в небрежный хвост, и с татуировками, которые выглядывали из-под рукавов серой футболки. Руки были исписаны почти полностью — линии, узоры, какие-то символы, перетекающие один в другой. Лицо — красивое, острое, с ямочками на щеках и подбородке и серыми глазами, которые смотрели насмешливо и чуть устало. Алекс. Он облокотился о косяк, скрестил руки на груди и посмотрел на кровать. — Сколько можно спать? — спросил он. — Уже почти полдень. — Дорогой, ради Христа… — Давай, давай. Проснись и пой, новый и замечательный день. — Ты действуешь мне на нервы. Алекс ухмыльнулся и вошёл в комнату. Перешагнул через стопку книг, пнул носком босой ноги пустой стакан, который откатился к стене, и сел на край кровати. Кот тут же подполз к нему, потёрся головой о бедро. — Хороший мальчик, — Алекс почесал кота за ухом. — Шрёд, ты единственный, кто меня здесь любит. Из-под одеяла высунулась рука — бледная, с татуировками, покрывающими всё предплечье. Пальцы с чёрным маникюром сжались в кулак и показали средний палец. — Шрёдингер тебя ненавидит, — сказал голос. — Он просто хочет жрать. — Прям как любая женщина в моей жизни. Одеяло откинулось. Евангелия Жезмер — Ева — села на кровати, щурясь от света, который падал из окна. Волосы — длинные, русые, почти черные у корней и светлеющие к концам — лежали на плечах и спине тяжёлыми прядями. Они доставали до бедёр, щекоча кожу. Она была довольно мелкой — это бросалось в глаза сразу, когда она оказывалась рядом с Алексом. Тонкие запястья, узкие плечи, но наличие хоть какой-то груди и широких бедер эту историю довольно органично компенсировали. Лицо было бледным. Очень бледным, почти прозрачным, с синими венами, просвечивающими на висках и под глазами. И на этом бледном лице — глаза. Выразительные, голубые, как небо над пустыней в Израиле. В них была глубина — не та, которую показывают на камеру, а настоящая, чуть пугающая, будто за ними стоял кто-то ещё, кто не всегда согласен с тем, что говорит Ева. Пирсинг. В ушах — не сосчитать: маленькие кольца, штанги, какие-то странные украшения в хрящах и мочках, блестящие даже в полумраке. Проколота бровь — тонкая серебряная штанга. Проколота губа — кольцо в нижней, слева. И язык — она высунула его, чтобы показать Алексу, когда тот что-то сказал. — Доброе утро, солнышко, — Алекс не моргнул глазом. — Ты прекрасна, как всегда. — Иди в жопу. — Бывал, там довольно скучно. Ева откинулась на подушки, потянулась, хрустнув позвоночником. Потом снова села по-турецки, обхватила руками одну из игрушек — лису с оторванным ухом — и прижала её к груди. — Который час? — спросила она уже спокойнее. — Без пятнадцати двенадцать. — Мда уж. — Ты вчера легла в шесть утра. Ева задумалась, перебирая в голове вчерашний вечер. Репетиция до двух ночи. Потом они с Алексом сидели на кухне, курили, он показывал ей какой-то взлом, над которым работал — кажется, это были сервера какой-то французской компании. Потом она села за рояль и начала записывать мелодию, которая пришла в голову в душе. Потом… — Я уснула за роялем? — спросила она. — Нет, ты дошла до кровати. Я помог. — Ты нёс меня? — Ты весишь как пакет картошки. Без обид. Она хотела что-то ответить, но не стала. Вместо этого она посмотрела на кота, который теперь сидел на подушке рядом с Алексом и умывался лапой. — Шрёдингер голодный, — сказала она. — Шрёд всегда голодный. Это его основное состояние. — Покорми его. — А ты? — Я сначала кофе. Алекс вздохнул, встал с кровати и направился к двери. На пороге он обернулся. — Твоя очередь за продуктами, между прочим. — Было. — Нет, не было. Ты в прошлый раз купила только сигареты и вишнёвый йогурт. Это не считается. — Считается для того, кто за все эти продукты платит, — девушка слегка прищурила свой взгляд, глядя на парня. — Жизнь вообще не справедлива. Подъем. Он ушёл, и с лестницы донеслось его бормотание: «...надо было идти по пути меньшего сопротивления и пиздить бабки с банковских счетов...» Ева улыбнулась — едва заметно, уголком губ — и посмотрела в окно. Серое небо, дождь, мокрые крыши. Амстердам. Она жила здесь уже четыре года. Переехала из Иерусалима после второй попытки — отец настоял, сказал, что ей нужно сменить воздух, место, людей. Снял эту квартиру, заплатил за два года вперёд, прилетел, помог распаковать коробки. Они тогда долго сидели на этом полу, в пустой гостиной, пили чай (она — черный с чабрецом, он — зеленый с мятой), и он смотрел на неё так, как смотрел всегда — с болью, с любовью, с чем-то ещё, что она не могла назвать. — Ты справишься, — сказал он тогда. Она не ответила. Она просто кивнула. И он улетел обратно, в Тель-Авив, к брату, который уже собирал чемоданы в Лос-Анджелес, к бизнесу, к жизни со своей новой русскоговорящей избранницей, которая продолжалась без неё. А она осталась. Ева спустилась в гостиную через двадцать минут — умытая, одетая в чёрные джинсы и свободный свитер, с мокрыми после душа волосами, которые она просто откинула за спину и не стала сушить. Пирсинг в ушах блестел, на брови — тоже, и она покрутила кольцо в губе языком, задумчиво, автоматически. Алекс уже сидел на диване, перед ним — ноутбук и чашка кофе. На экране мелькали строки кода, слишком быстро, чтобы кто-то посторонний успел что-то прочитать. — Как там поживает взлом Пентагона? — спросила Ева, проходя к кофемашине. — Скучают без меня, — ответил Алекс, не отрывая глаз от экрана. — Я вчера зашёл просто поздороваться. Они даже не заметили. — Ну конечно. Ты там свистни, как Илон Маск решит перевести тебе свои миллиарды, чтобы ты не взламывал его холодильник, — девушка облокотилась на кухонный гарнитур, выгибаясь в спине. Остеохондроз не щадил в последнее время. — Я позвоню ему и лично поблагодарю за избавление от таракана-сожителя. — Само собой. Ева нажала кнопку, и машина загудела, выпуская струю чёрного, густого кофе в чашку. Запах наполнил комнату, смешался с дымом травы, который ещё висел в воздухе с прошлой ночи. Она взяла чашку, сделала глоток и поморщилась — горячо. — У нас молоко есть? — спросила она. — Кончилось вчера. Ты должна была купить. — Я куплю сегодня. — Обещаешь? — Как шотландский банкир. Алекс наконец оторвался от экрана и посмотрел на неё. — Ты знаешь, что шотландские банкиры… — Знаю. Просто хотела проверить, знаешь ли ты. Он улыбнулся — редко, по-настоящему, только для неё. И снова уставился в ноутбук. Кухня была отдельным миром. Маленькая, тесная, но уютная, как каюта на старом корабле. Белая плитка на стенах, деревянные полки с банками специй, крупами и чаем. Холодильник — старый, громкий, с магнитами со всего мира: Статуя Свободы, Эйфелева башня, Колизей, Стена Плача, Биг-Бен, и один — с надписью «Амстердам, люблю тебя» и мокрой вороной на крыше. Раковина была завалена посудой — никто не мыл её со вчерашнего дня. На плите — кастрюля с остатками риса, накрытая крышкой. На столе — хлебница, маслёнка, нож с чёрной рукояткой и несколько пакетов с мусором, которые надо было вынести ещё позавчера. Ева поставила чашку на стол, села на табурет и обвела кухню взглядом. — Нам нужна уборщица, — сказала она. — Ага, а еще гувернантка и дворецкий, — ответил Алекс, щелкая пальцами на руках. — Пора просто заставлять тебя работать за те деньги, что уходят на твоё содержание. — Малыш, глянь на меня? Эти пальцы не созданы для физической работы, может отдам наутрой? — Предлагаешь мне тебя просто трахать раз в недельку от скуки? — она встала, подошла к раковине, посмотрела на гору тарелок, вздохнула и… ушла в гостиную. — Я не буду это мыть. — Тогда закажи пиццу. — С утра? — Уже день. Ева взяла телефон — чёрный айфон, в прозрачном чехле с наклейкой рок-группы — и открыла приложение доставки. Пролистала, поморщилась, пролистала ещё. — Всё какое-то… еда, — сказала она. — Да, обычно так и бывает. — Я хочу суши. — Заказывай суши. — Но они приедут через час. — Тогда мы будем ждать час, — и это в лучшем случае. В Европе с доставкой всегда было довольно туго, но переться куда-то на своих двоих очень не хотелось. Она бросила телефон на диван и села рядом с Алексом, поджав под себя ноги. Шрёдингер тут же запрыгнул к ней на колени, свернулся клубком и заурчал — громко, как маленький трактор. — Что там у тебя? — спросила она, кивнув на экран. — Это тебе будет скучно. — А мне и так скучно. Алекс подумал секунду, потом повернул ноутбук так, чтобы ей было видно. — Смотри. Это серверная архитектура одной турецкой логистической компании. Я уже внутри, просто смотрю, что у них там интересного. — И что интересного? — Пока ничего. Бухгалтерия, логи, переписки. Скукотища. — Зачем ты тогда туда полез? — Тренируюсь. Как боксёр грушу бьёт. Ева кивнула, как будто это было самым нормальным объяснением в мире. Они сидели так какое-то время — молча, но не напряжённо. В этой квартире молчание никогда не было тяжёлым. Оно было как третий человек, который просто присутствует и никому не мешает. Алекс работал. Ева смотрела на экран, гладила кота и думала о своём. Она думала о мелодии, которую не могла закончить уже третью неделю. О том, что нужно ответить Милании — та прислала голосовое вчера, но Ева не слушала. О том, что отец звонил два дня назад, а она не перезвонила. О том, что брат прислал фотографию с пляжа в Лос-Анджелесе, и на ней была девушка, которую Ева не знала. Она думала о том, что сегодня пятница, а это значит, что в подвальном клубе на западе будет джэм-сейшн, и Савир, наверное, придёт. И что нужно будет играть, а она не выспалась. Она думала о том, что уже две недели не трогала гитару, и это плохой знак. — Алекс, — сказала она. — М? — Когда у тебя была последняя творческая яма? Алекс оторвался от экрана. Посмотрел на неё долгим взглядом — серые глаза стали серьёзными. — Я не творческий человек, — сказал он. — Я технический. У меня нет ям. Есть задачи, которые я решаю, и задачи, которые я пока не решил. — Ты хакер. Это творчество. — Это математика. — Математика — это творчество. — Спорить с тобой бесполезно. — Да, — она кивнула. — Бесполезно. Она взяла телефон, нажала на голосовое от Милании и поднесла к уху. — Ева! Привет, зайка моя! — голос был звонким, итальянским, с акцентом, который делал даже обычные слова похожими на песню. — Я прилетаю в понедельник, буду у тебя три дня, да? Только предупреди, чтобы Алекс не пялился на меня, когда я буду в полотенце. Или пусть пялится, мне всё равно. У меня новый купальник, офигенный, и я буду ходить в нём по всей квартире. Целую! Па-па! Ева отодвинула телефон и стала задумчиво крутить его в руках. — Милания прилетает в понедельник, — сказала она. — Отлично, — Алекс поморщился. — Будет ходить голой по всей квартире. — А ты-то прям против. — Её просто всегда слишком много. — Она моя подруга. — Я знаю. Я её люблю. На расстоянии. В малых дозах. Ева усмехнулась. Это прозвучало почти как смех — коротко, сухо, но тепло. — Ты спросил про продукты, — сказала она, вставая с дивана. — Пошли. — Куда? — В магазин. Прямо сейчас. Алекс посмотрел на неё с подозрением. — Ты? Идёшь в магазин? Добровольно? — Убер сказал, что сегодня мы без роллов, — ответила девушка, смахивая уведомления с экрана мобильного. — И трава кончилась, надо зайти к ребятам на углу улицы. — Сразу бы так и сказала. Она натянула чёрные ботинки на толстой подошве, накинула длинное пальто — чёрное, кашемировое, почти до пола — и повернулась к нему. — Ты идёшь или нет? Алекс закрыл ноутбук, сунул ноги в кеды, натянул худи. — Только если ты не будешь покупать вишнёвый йогурт. — Я куплю вишнёвый йогурт. — Тогда я несу сумки.

***

Улица встретила их дождём. Не сильным — уже не тем ливнем, что шёл ночью, а мелкой моросью, которая оседала на волосах и одежде холодной пыльцой. Ветер дул с каналов, принося запах воды и водорослей. Ева шла быстро — маленькая фигурка в чёрном, с развевающимися волосами, мокрыми уже через минуту. Алекс едва поспевал за ней, хотя его шаг был вдвое длиннее. Он привык. Всегда так: Ева не ходила, она почти бежала, будто земля под ногами горела. Они свернули на улицу, где магазинов было больше. Продуктовый — на углу, с ярко-оранжевой вывеской, с велосипедами, припаркованными у входа, с корзинами, которые громыхали по мокрому асфальту. Внутри было тепло и пахло хлебом. Ева взяла корзину — маленькую, хотя Алекс сразу потянулся за большой тележкой — и пошла по проходу. Овощи, фрукты, молочка. Она кидала в корзину всё, что попадалось под руку: авокадо, лаймы, кинзу, какую-то зелень в пакете, название которой она не могла прочитать на голландском. — Ты знаешь, что ты берёшь? — спросил Алекс, следуя за ней. — Нет. — Это для гуакамоле. — Я люблю гуакамоле. — Ты не умеешь его готовить. — Ты умеешь. — С чего ты взяла? — Потому что ты готовил в прошлый раз. И было вкусно. Алекс вздохнул и взял с полки авокадо — помял, понюхал, положил обратно, взял другое. — Не умею я готовить гуакамоле, — сказал он. — Я умею включать Ютуб и следовать инструкции. — Это называется готовить. — Это называется выживать. Она прошла к полкам с крупами, долго смотрела на рис, не трогая, потом взяла пачку киноа и бросила в корзину. — Ты ненавидишь киноа, — сказал Алекс. — Я не ненавижу, главное, что в нём есть белок. — У тебя есть кот, а в коте есть белок. Можно съесть его, как раз сэкономим на мясе ближайшие дни. — Я не буду есть кота. — Жаль. Он выглядит довольно аппетитно. Они купили молоко, йогурты (вишнёвый — три штуки), сыр, хлеб, яйца, кофе (хотя кофе был дома, но Ева сказала, что «надо про запас»), и в конце — чипсы. Две большие пачки, с паприкой и с солью. — Это для души, — сказала Ева, когда Алекс поднял бровь. — Твоя душа будет в восторге. У кассы стояла очередь. Ева смотрела на журналы — глянец, новости, какие-то голландские знаменитости, которых она не знала. Потом её взгляд упал на полку с зажигалками. Она взяла одну — ярко-синюю — и положила в корзину. Пусть валяется в кармане на всякий случай. Она заплатила — картой, даже не глядя на сумму — и они вышли на улицу. Дождь не усилился, но и не прекратился. Алекс нёс два пакета, Ева — один, с йогуртами и чипсами. По дороге домой они зашли в кофешоп. Не тот, туристический, с яркой вывеской и музыкой на всю улицу, а маленький, почти неприметный, с матовыми стёклами и дверью, которая скрипела. Внутри пахло травой — густо, сладко, почти приторно. За стойкой стоял парень с дредами, в футболке с Бобом Марли. Он кивнул Алексу, как старому знакомому. — Всё как обычно? — спросил он. — Да, — ответил Алекс. Ева молчала. Ева редко курила траву, но её часто курил Алекс. Она не возражала. Он становился спокойнее, мягче, и иногда это было нужно. Они вышли с маленьким пакетиком. Алекс спрятал его в карман. — Я сегодня закончу с серверами и пойду в студию, — сказал он. — Ты будешь? — Может быть, — ответила Ева. Она не была уверена.

***

Дома она разобрала пакеты, поставила продукты в холодильник (кое-что — в шкаф, потому что в холодильнике не было места), налила себе второй кофе и села за рояль. Пальцы легли на клавиши. Она не играла — просто касалась, чувствуя холод слоновой кости под подушечками. Потом взяла один аккорд. Ми-минор. Самый простой, самый грустный. Добавила септиму. Ещё одну. Звук поплыл по комнате, задел стены, смешался с запахом кофе и дождя за окном. Алекс, сидящий на диване с ноутбуком, поднял голову. Посмотрел на неё — на её спину, прямую, напряжённую, на волосы, которые падали на клавиши, на руки, которые двигались медленно, будто под водой. Он ничего не сказал. Он знал: когда она садится за рояль вот так, молча, без плана, без нот — это не репетиция. Это разговор. С чем-то, что она не могла объяснить словами. И лучше было не мешать. Вечер же наступил незаметно. Серое небо потемнело до чернильного, и в окнах зажёгся свет — сначала у соседей напротив, потом в квартире. Ева включила лампу с зелёным абажуром — она стояла на рояле — и комната стала другой, более уютной, более тёплой. Алекс заказал пиццу — всё-таки не суши, потому что Ева забыла, а он не напомнил. Коробка стояла на кофейном столике, наполовину пустая. Рядом — две банки колы, одна классическая, вторая с вишней. Она сидела в кресле — глубоком, кожаном, которое было здесь ещё до неё — и читала. Книга была на иврите, старая, с пожелтевшими страницами. Алекс не знал иврита, но он знал, что она иногда перечитывает одни и те же книги, как старых друзей. — О чём? — спросил он. — Да ни о чём, — ответила она, не поднимая глаз. — Это философия? — Это стихи. — Чьи? — Йехуды Амихая. — Он хорош? — Он мёртв. — Исчерпывающе. — Это единственный ответ, который имеет значение. Алекс замолчал. Он знал эту её сторону — ту, которая была глубоко внутри, под слоями дерзости, наглости, холодности. Там, в самом центре, жила девушка, которая читала стихи мёртвых поэтов и плакала под дождём, когда думала, что никто не видит. Он видел. Один раз. В первую неделю их совместной жизни. Он пришёл домой поздно, а она сидела на подоконнике, смотрела в окно, и по её щекам текли слёзы. Он не спросил, что случилось. Он просто сел рядом и молчал. Через час она вытерла лицо, посмотрела на него и сказала: «Если расскажешь кому-нибудь, я убью тебя во сне». Он не рассказал. — Алекс, знаешь, — Ева игралась со штангой во рту, подбирая слова. — Я в свои шестнадцать лет была полностью уверена, что к двадцати пяти годам будут счастливой и любимой женой и мамой двухлетки. А пару недель назад мне звонила мачеха, пришли к выводу, что я уже почти старородящая.