Этюды

Оказывается, это действительно больно — возвращаться в место, из которого ты бежал, сжигая за собой все мосты. По ощущениям, поместье Фэрчайлдов совершенно не изменилось — те же белые лилии на подоконниках, те же кожаные диваны в гостиной, те же обои на втором этаже. Тиффани не любит окунаться в воспоминания. Она старается не разглядывать портреты на стенах, делает вид, что возвращение всех друзей в связи со свадьбой Амелии её совершенно не беспокоит. За окном тянется бесконечное жаркое лето, и наверное, где-то там вдалеке есть Райли — всё такая же по-детски невинная, как в свои единственные, давно прошедшие шестнадцать. Их давным-давно ничто не связывает, за исключением болезненных воспоминаний, общих фотографий на полароиде и старых подарков, которые Тиффани так и не смогла выбросить. Интересно, остались ли они у Райли? Наверное, остались — та всегда отличалась особенной бережливостью. Сомнения и тревоги волнами бьются о берег, и морской бриз оседает в лёгких подобно пеплу. Когда-то Тиффани любила море — до того, как оно забрало то, что было для неё так важно. Они все разбежались, закономерно разошлись и больше никак не взаимодействовали, словно их знакомство, их многолетняя дружба были не более чем помутнением рассудка. Наверное, так было бы легче. Никаких воспоминаний, никакой боли, никаких лживых надежд. Возможно, мама была права — нельзя ничего обещать, если знаешь, что выполнить обещание не сможешь. Она нарочно выбирает самую дальнюю комнату для гостей, ту, где окна выходят не на море, а на глухую стену старой оранжереи. Она, кажется, физически не может смотреть в ту лазурную даль и не вспоминать, как они с Райли бегали босиком по горячему песку, чувствуя на языке привкус морской соли. Атлантический океан мерцает под солнечным светом. Старое кружево на покрывале колется сквозь тонкую ткань летнего платья, когда Тиффани садится на край кровати. Она не хочет спускаться на банкет, но знает, что там будет Райли, и может быть, они столкнутся неловко, ударившись лбами, совсем как в детстве, и время отшагнёт назад. Она спускается во двор с привычной дежурной улыбкой, словно секунду назад её не терзали воспоминания. Но море всё равно видно даже отсюда, со двора, — полоска лазури между стволами, и оно дышит в такт её грудной клетке. Безвольные тени гостей шепчутся об аварии, и Тиффани искренне пугается, но затем вполне натурально натягивает улыбку. Райли появляется через двадцать минут, и Романо в самом деле кажется, что она совершенно не изменилась, — всё тот же блеск в глазах, лёгкий румянец на щеках и пальцы, перебирающие подол юбки. Райли улыбается — вежливо, чуть виновато, будто они расстались вчера, а не пять лет назад, когда Тиффани сожгла на крыльце все письма и поклялась никогда не приезжать в этот город. Райли в понимании Тиффани — ранняя юность, заключённая в человеке, но какая-то очень далёкая, едва очерченная, однако всё равно вызывающая ностальгический трепет. Ей до боли интересно, чем занималась Пирс, пока её не было рядом: знакомилась, расставалась с людьми и сходилась вновь; пишет ли свои дурацкие стихи, как раньше? Она не спрашивает. Не все вопросы следует задавать вслух, и не все они должны кому-то принадлежать. Райли улыбается так же солнечно, так же мерцающе, — она такая же предсказуемая, как и раньше, и Романо не совсем уверена, что её это радует. Может, если бы она изменилась, то присутствие здесь не было бы таким болезненным? Было бы намного легче вспоминать, как они сидели под ветвями широкого дуба, прячась от ласкового солнца, и не думать об учебных проблемах, наступающих на пятки. Вспоминать, как Райли заходила в воду по колено, вдыхая аромат морской соли, и ощущать касания тёплой воды. И наверное, не стоит винить друг друга — их пути разошлись вполне естественно, и дело было даже не в гибели общей подруги, а в окончании школы, в сочетаниях созвездий, которые направляли каждую на свой путь. Тиффани не любит оглядываться назад, потому что в любом случае встретит взгляд Райли, от которого у неё так и не получилось избавиться. Чужие голоса для неё как шум прибоя. Пирс улыбается ей так же очаровательно, немного наигранно, и это не сможет сравниться с натянутыми губами Романо, которые встают в нужную позицию с одного единственного знака, — актриса, не иначе. Они не обнимаются. Не здороваются за руку. Нагретый воздух между ними ощущается электричеством, кипятком. Тиффани не думает, что сможет уместить в словах все пять лет прощаний, новых людей, новых вещей, новых чувств, что она испытала, пока Райли не было рядом. Возможно ли стереть своё неизлечимое прошлое, если не получилось вытравить его таблетками, смыть белизной и разорвать на мелкие куски? У Романо улыбка до боли фальшивая, и Райли думает, что она тоже не изменилась, — всё те же искры в глазах, пламенно приподнятые уголки губ и гордо задранный подбородок. Тиффани, кажется, настоящая показательно болезненной стабильности. Райли помнит, как тогда пахло от Тиффани — мятой и солёным ветром, как от майского утра. Цветочными духами, излюбленным лимонадом, вишнёвым блеском для губ. Сейчас от неё пахнет чем-то чужим, городским, дорогим парфюмом, в котором нет ни капли моря. Ни капли той Тиффани, с которой они украдкой обменивались первыми поцелуями. С которой бежали по горячему песку, с которой слушали одну мелодию на двоих в проводных наушниках. Иногда нужно запереть все двери и закрыть все страхи на замок. Райли не знает, где ключи, так что открывает их вновь и вновь, потому что вернуться обратно ей кажется невыносимым и невероятно желанным. Райли внезапно становится жаль, что нельзя взять и отмотать время назад, к тем дням, когда всё было относительно хорошо. Жаль, что нельзя поставить время на паузу и предаться воспоминаниям. Кажется, не изменился лишь привкус морского воздуха и розы поместья, которыми они любовались ранним июльским утром. В своих стихах Райли посвятила Тиффани каждую строчку и спрятала в глубокий ящик, о котором думала постоянно, но доставала лишь изредка, в страхе отчаянных сомнений. Она боится любой боли в целом, — у неё нет шрамов от падений с велосипеда в детстве, нет случайных синяков на коленях. Есть ножевое ранение, оставленное первой любовью ровно на сердце. Презумпция невиновности, — Райли с иронией мысленно усмехается. В конце концов, они с Тиффани друг другу ничего не должны. Они идут по дорожке, усыпанной гравием. Пирс вспоминает их звонкий смех, свежевыжатый апельсиновый сок, шёлковые платья и соломенные шляпы. Юность осталась где-то на пересечении страхов и тревог, уехала трамваем далеко в бесконечность, разбилась о прямые рельсы и испарилась в воздухе. Райли думает, что она действительно скучает. По Тиффани, к её сожалению, в частности. Она замечает, как подол летнего платья Романо задевает стебли лаванды, и на секунду ей кажется, что запах детства всё ещё можно вернуть, если очень сильно захотеть. Они обе не выбирали этого — любить, — но сердце никогда не спрашивает мнения. Если бы была возможность, они бы вырвали его, разодрали в клочья, лишь бы не было так нестерпимо и больно. Оказывается, скучать очень неприятно, но очень по-человечески. Райли думает, что в Тиффани никогда не было особой человечности, но проявлялась она, вероятно, по отношению лишь к ней. Ей правда нравилось быть особенной. Встретила ли Тиффани кого-то более особенного, чем она? Романо наконец прерывает тишину светской беседой. Не сказала ничего толкового, но у неё всё такой же тягучий, словно мёд, голос. Такая же интонация, такой же смех. Такая же белоснежная улыбка. Кажется, словно ничего не изменилось, но при этом изменилось всё. Наверное, это вполне естественно — меняться, — но разве от этого становится легче? Тиффани появилась, напомнила о себе, как летний ветер. Райли не помнит, в действительности ли она любила её так сильно в прошлом, как ей кажется сейчас? — И потом я поступила в университет... Райли кивает бездумно в ответ на её слова. Она вспоминает, как они улыбались друг другу и мечтали о студенческих временах. Обещали, что другие города не разрушат их дружбу. И если так посудить, они были правы — её разрушил их собственный. Переплыть океан надежд оказалось невозможным, и он затянул заживо не только Лили, но и их всех, и, пожалуй, это стало конечной станцией их пути. — Ты красивая, — говорит Райли просто. — Всё такая же. Они молчат, но продолжают идти. Кажется, где-то внутри бьётся ампутированное сердце.