правильное математическое уравнение.

Вечер в ресторане «Атлас» тянулся подобно густому сиропу. Свет здесь был выверен до люмена: достаточно яркий, чтобы видеть блеск бриллиантов на шеях посетительниц, но достаточно тусклый, чтобы скрыть усталость в углах их глаз. Генри Лэмбтон сидел идеально прямо, его спина не касалась спинки дорогого кожаного стула. Для него комфорт всегда был вторичен по сравнению с формой. — Когда-то, — Генри спокойно поставил бокал на стол, — мне рассказали: если человек способен влюбиться лишь от одного взгляда другого, то это знак. Знак, что это его человек. — И ты веришь в это? — спросила его красивая, изящная и очень умная женщина, его напарница по бизнесу. Она усмехнулась. — Ох, дорогой Генри, только не говори, что ты веришь в любовь с первого взгляда! — Что вы, я не говорил, что верю, — Генри улыбнулся и снова взял бокал, чтобы пригубить вино. — Вы перевернули мои слова, ведь вера — это отсутствие доказательств, а я предпочитаю оперировать данными. — Хорошо-хорошо, давай начнем с другого. — Женщина отставила свой бокал на край стола. Они сидели в полумраке дорогого ресторана. — Ты не веришь в любовь с первого раза...это хорошо и принимаю это, но а в саму любовь? — Очень расплывчатый вопрос, — Генри тоже поставил свой стакан рядом с её. — Ведь любовь для всех разная. «И на дереве лист на лист не приходится» — Ты убегаешь от темы, дорогой. — Она подмигнула и жестом позвала его наклониться ближе. — я не спрашивала, веришь ли ты в «нормально-общественную» любовь. Я спрашивала просто про любовь. Твою любовь. Генри непроизвольно отстранился, увеличивая пространство между ними. Физическая близость всегда была для него раздражителем. «Любовь». Для кого-то это просто странное сочетание букв алфавита. Для других — выживание ради кого-то, сама жизнь ради другого человека, желание радовать его, обнимать, ласкать, целовать... в конце концов, размножаться. Но Генри Лэмбтон не подходил ни под один из этих вариантов. Для него сама суть «выживания ради другого» была странной: почему он не может жить просто ради себя? Генри ненавидел, когда к нему прикасаются. Объятия, поцелуи и — упаси боже — плотские утехи вызывали лишь брезгливое «извольте» или «оставьте кому-то другому» И уж тем более любовь для него не была «рандомным набором букв, составленных из алфавита». Абсолютно нет. Любовь имела для Генри огромное значение, но, несмотря на это, она никогда не поддавалась такому, как он. Ни риторически, ни математически, ни метафизически, ни как еще. Даже сейчас он всё еще не понимал, что такое любовь лично для него. Не понимал её цели и логики, не понимал, как ее можно приманить. — Ну? — решила поторопить его напарница. — Кажется, задумался о какой-то девушке? Ох, вот это она бедняжка, уже представляю, чего она натерпелась уже из-за тебя и твоего характера. Ты ведь наверняка заставляешь её сдавать отчеты о чувствах по понедельникам? Генри бросил на женщину мимолетный взгляд, в котором не было ни тепла, ни раздражения — лишь привычная ледяная вежливость. — Ваше воображение рисует слишком живые картины, — произнес он, слегка поправив идеально чистую манжету. — Любовь для меня — не страдание и не объект, а сложная формула с бесконечным количеством неизвестных, которую я пока не нашел смысла решать. Именно в этот момент мир Генри на мгновение треснул. В дальнем конце зала появился официант. Он стоял спиной, принимая заказ у соседнего столика. Генри замер. Тот же разворот плеч. Тот же рост. Даже оттенок волос — этот непокорный, чуть взлохмаченный каштан — казался до боли знакомым. Неужто он пошел в официанты? Да, безусловно, ресторан дорог и престиж, но чтобы он.. Генри не занервничал внешне. Его лицо осталось маской из холодного фарфора. Но внутри что-то изменилось. Сердце, которое обычно работало как швейцарский хронометр, вдруг начало ощущаться. Оно не колотилось быстро, как при приступе гнева или ревности. Оно просто забилось веско, тяжело, подтверждая факт своего существования. Наконец. — Ты кого-то из знакомых увидел? — Напарница обернулась, но, не найдя никого похожего на ее друзей или знакомых Генри, повернулась обратно. — Знакомые? — Нет. Хочу позвать официанта. — Генри чуть поднял руку, подзывая его к столу. Официант, стоявший до этого спиной, подошел и мило улыбнулся. «Точно такой же», — подумал Генри, когда тот оказался рядом. — Я бы выпила чего-то покрепче, — напарница посмотрела на Генри, а затем на юношу. — Я закажу пиво, пожалуйста. Я надеюсь, мне не нужно показывать паспорт? — безвыиграшная игра для этого официанта, но напарница почти сразу засмеялась, показывая, что "все хорошо" и он, потупив какое-то время, собрался с мыслями, выкинул эту глупую шутку из головы и все же сказал: — Один стакан для дамы... — он начал быстро записывать в блокнот. — Литровый? Правильно? — Получив кивок, он перевел взгляд на Генри: — А вам? «Нет. Не он», — Генри окончательно успокоился, изучая меню. Разница была в деталях. Линч никогда бы не заговорил с ним на «вы» в такой ситуации. Егор бы не улыбался этой пустой, сервисной улыбкой. Он бы обязательно ввернул что-то колкое в ответ на шутку — что-то агрессивное или нелепо-смешное, от чего у Генри непроизвольно дернулся бы глаз. И глаза. У этого парня они были обычными. У Егора они были умнее, проницательнее и зеленее — как лесной мох после дождя. Этот официант был лишь массовкой, неудачным эскизом, копиркой, которую создатель выбросил на произвол судьбы за ненадобностью. Когда Генри сделал заказ, официант быстро ушел на кухню, до этого пожелав приятного аппетита, но Генри продолжал смотреть ему в след, продолжал искать их не сочетания. — Ну так... мы отвлеклись от темы. — Напарница явно симпатизировала Генри. Красивая, богатая блондинка с голубыми глазами, она никогда не позволяла над собой смеяться. Она знала, когда нужно казаться умной, а с кем — слабой; знала точки давления на людей и понимала, когда стоит шутить, а когда — просто промолчать и похлопать по плечу товарища. Они начали сотрудничать недавно, около полугода назад, может год и с тех пор стали... нет, не друзьями. Генри не мог назвать её другом, как и она его. Скорее, приятелями, если вообще так можно выразится. Очень разные, но в чем-то одинаковые — хотя бы потому, что имеют одинаковые приоритеты в жизни, хоть и подают их под разными соусами. — Так что... нашел себе какую-то пассию? — Она дружески толкнула Генри в плечо. Он почувствовал мерзость. Не потому, что это сделала она. А потому, что это сделал не он. — В мои долгосрочные планы не входят, как вы выразились, «пассии», — Генри снова посмотрел на дверь кухни. — Пассия — это мешающая неизвестная в системе уравнений. От неё нужно избавляться, как вы знаете, можно.. разными способами. — Оу, что ж, — она скучающе допила свой бокал. — Но.. ха-х, вторая же неизвестная ведь осталась? А? Сглупил или как обычно, проверял меня? — Точно, — Генри дождался, пока официант принесет заказ, и только тогда повернулся к ней. — Да уж, — она взяла свое пиво, а он — мороженое. — Со мной не соскучишься, да и с тобой тоже, уж очень ты.. хороший собеседник. — Разумеется. — Генри отправил в рот ложку холодного лакомства, и мозг от холода начал работать четче. — А что насчет вас? Мы ведь говорим все обо мне, что насчет вас? — Ого, да ты превосходно метаешь стрелки! — Напарница усмехнулась. — Для меня любовь — это сделка с гарантированным банкротством. Ты вкладываешь самый ценный ресурс — время и контроль — в проект, который рано или поздно закроется. Через предательство, быт или кладбище. Но знаешь, в чем фокус? Люди всё равно несут туда последние деньги. Как думаешь, почему? Азарт? Скука? — Ваша теория прагматична, — отозвался Генри. — Но вы ищете в любви субъект. А я смотрю на это как на состояние системы. — Понятно, Генри, математики развлекаются, пока остальные страдают. Ты только не просчитайся, — бросила она, допивая стакан. — Мне пора. Оставляю тебя один на один, а то есть тет-а-тет с твоим внутренним «я». Подумай, о мудрый. Верю в тебя. — Когда вы так говорите, мне кажется, будто я воспитал ребенка, — Генри позволил себе легкую улыбку. — Сначала инвестиция кажется безнадежной и глупой, ты думаешь, что всё рухнет с треском... и уже начинаешь думать. как будешь оправдываться перед своими коллегами, напарниками, подчинёнными, в конце конце.. приятелями.. — А потом начинаешь гордиться, — перебила она. — Знаю-знаю, спасибо за комплимент, хотя он очень скрытый. — Насчет последнего не уверен, — Генри доел мороженое. — Я ведь последнюю часть еще не проходил, вроде, по моим расчетом я все еще на пункте, где придумываю разные отговорки всем, кому не попадя — Смешно! — она встала. — Что ж, Генри, до завтра? Как всегда? — Разумеется. — Генри положил мороженое куда-то в сторону и помог одеть напарнице ее прекрасную шубу — До завтра. — До завтра. — она взяла сумочку, проверила, все ли на месте и посмотрела в последний раз на Генри — Я и ты подумаем об инвестициях на завтрашнюю встречу, не забуду. Точно. Генри вел машину уверенно. Его длинные пальцы едва касались руля — ровно настолько, чтобы сохранять контроль. В салоне работал кондиционер, поддерживая ту температуру, при которой тело перестает напоминать о себе, превращаясь в чистую оболочку для разума. Слова напарницы о «банкротстве» все еще висели в воздухе. Она была права для обычных людей. Но Генри Лэмбтон никогда не играл на их поле, всегда был главным наблюдателем, буквально смотрящим, который.. лучше пошлет кого-то на разведку, чем сам вступит в ужасающий огонь, который сам, вероятнее всего, и сделал... Ну или хотя бы поспособствовал, дал последний шанс на взрыв. «Люблю ли я Егора Линча?» — вопрос возник в голове, как системное уведомление, как теорема, которую надо доказать, проверить, подвести под сомнения, уничтожить в случае неудачи.. Безэмоционально. Четко.— «Симпатизирует ли? А я ему? Разумеется.. нет.» Если бы сейчас Линч оказался в этой машине, Генри, вероятно, почувствовал бы привычное раздражение от его суетливости и громкого дыхания. Но если бы Линч исчез из этого мира навсегда... Генри на долю секунды сжал руль так сильно, что кожа перчаток скрипнула. Это и была его улика. Его доказательство. Для него любовь к Линчу была похожа на редкое астрономическое явление: изучать можно годами, но касаться нельзя — ослепнешь. Генри презирал физику чувств. Мысль о поцелуях вызывала ощущение липкой грязи. Но Линч был единственным, чье случайное касание плечом не заставляло Генри немедленно отпрянуть. Это не была страсть. Это было временное разрешение на нарушение границ — высшая привилегия. Линч был его главным оппонентом, его «совестью», которую Генри так старательно препарировал, старался, чтобы сама совесть перестала ею быть так таковой, превратилась в точную копию его самого.. Но без этого вечного спора о добре в мире, о спокойствие и о напоминание о том, что все можно решит мирно, совершенно без оружия, вселенная Лэмбтона схлопнулся бы в точку, в маленькую точку, как первоначально и зарождалась. Машина остановилась на красный. Генри посмотрел на свои руки. Официант в ресторане был лишь бледной копией. У него не было того внутреннего огня и той иррациональной веры в справедливость, которая так бесила и одновременно восхищала Генри в Егоре. — Ты не пассия, не любовь, не недостающая переменная, не раздражающий минус, который пропал в середине уравнения, не человек, не монстр, — негромко произнес он в пустоту салона. Голос был сухим. — Ты — аксиома. аксиома — Егор Линч. Аксиома не требует доказательств. Без неё все уравнения Генри — его бизнес, величие, ледяное спокойствие — теряли смысл. Он любил Линча так, как математик любит ноль: точка отсчета, без которой невозможно осознать бесконечность. Он любил Егора точно так же как проценты — их никто не понимает, забывает, ненавидят, но как только поймут суть, поймут, что ничего страшного не скрывается за этой маской волка — поменяют мнения. Он любит его точно так же, как художники поперечное сечение. Он любит его, как ученный, который хочет открыть что-то новое, что-то неизведанное, притягающае.. Он любит его.. как сумасшедший, скрывающий свою болезнь под идеально сшитым пиджаком. Это был абсолютный эгоизм, возведенный в ранг искусства. Генри любил Егора по-своему: холодно, странно, без права на прикосновение, но с вечным правом на обладание самой сутью этого человека. Генри позволяет Егору побывать везде, где тот захочет без проблем, позволяет оставлять столько проблем за собой, сколько получиться, сколько тот захочет, ведь Генри все уберет, чтобы проблем не было, позволяет убивать людей.., в тот раз — необходимо, но в следующий раз он позволит и без нее, просто, если захочет. Так Егор получил колоссальное количество шрамов, большую известность, друзей по всему миру, и хороший-незабываемый опыт. Для кого-то он был хорошим другом, приятелем, братом, сыном или дядей. Для Генри он был.. героем-злодеям, что все время оказывался так вовремя и так не кстати, что хотелось сломать кости. Но каждый раз был рад, что их встречи происходили. Светофор сменился на зеленый. Генри плавно нажал на газ. Через время он снова увидит Линча, снова будет язвить, помогать так, чтобы Егор чувствовал себя должником и строить стены. И в этом была его высшая форма нежности — позволять этому человеку разрушать себя по кусочкам, измельчить и принять, как наркотик, оставаясь единственным зрителем в первом ряду. Или Генри сам измельчит свою личность, смешает её с образом Линча и примет эту смесь как единственный наркотик, способный заглушить холод, который обволакивает его все больше и больше. Это не была любовь, это не был интерес. Это была терминальная зависимость, из которой Генри Лэмбтон никогда не захочет излечиться.. не захочет выйти или даже попытаться уничтожить ее, не потому что смирился, не потому что « по судьбе мне так » Нет. Это его принятое, взвешенное решения, как взрослого, умного и рационального человека, способного принимать ответственность. Он был им доволен.