Да отдохните вы Генри Лэмбтон!!

Генри Лэмбтон — влиятельный и богатый человек в городе, может и в стране.

В его кабинете всегда чистота и порядок, никогда не бывает никакого хау—... Вдруг резко, шумно, почти со скрипом двери приходит некто не высокая, скорее кажется низкая, тёмная и необычная фигура.

— Здравствуйте, мистер Лэмбтон.

Сказала девушка с очень волнистыми и кудрявыми кончиками волос с бело-синим градиентом, двадцать два года. Одета в чёрном: рубашка; жабо с синим небольшим камнем на шее; корсет почти серого оттенка; белый широкий ремень, спрятавшись почти под саму рубашку; свободные брюки, кажется для неё они имеют в два раза больше размер, чем она носит; кроссовки с высокой подошвой, делающую её более выше ростом где-то сто семьдесят четыре сантиметра; также синие тонированные солнечные очки вместе с чёрной тканевой маской; но только единственное, что её выдаёт в работе на него — она не человек. Она летучая мышь, обладает двумя парами крыльев на пояснице и чуть выше поясницы, токсично синего цвета, если на них чётко падает свет.

Лэмбтон не сразу поднял голову, но когда медленно поднял её, его взгляд точно смотрел ей в алмазные глаза через даже, её тонированные солнечные очки, на него падал свет из лампочки на столе, который чётко выделял его каменное лицо с слепым глазом и также с глубоким, еле зажившим шрамом на его левой стороне лица, который явно отмечал его неизвестное и кажется глубокий осадок прошлого. Он медленно, но уверенно поставил свои локти на свой же рабочий стол, наконец сказав:

— Мисс Воскресенье. Признаться, я никак не предполагал, что именно вам выпадет роль моего ночного визитёра. С какой целью вы здесь? Сегодня отнюдь не ваша смена – обеспечивать мою охрану.

Девушка молча выслушивает своего босса, скрестив руки чётко на груди, не резко, а медленно, показывая своё уважение перед ним.

— Простите мистер Лэмбтон, но походу мои подчинённые не присутствуют в главном холле, что я решила вернуться сюда после своей смены.

Беловолосый мужчина немного напрягся, не из-за страха, а из-за нарушения дисциплины его рабочих.

— Вам прекрасно известна причина, не так ли, мисс Флинс?

Воскресенье дёрнула левым ухом, будто что-то уловила в здании глубокой ночью. Незнакомца? Врага Лэмбтона? Может и его же конкурентов?? НЕТ. Явно того, кого она знала и знает до сих пор.

— Причина? Да, знаю. Но эта причина возникла из-за меня и я пришла уничтожить угрозу лицом к лицу, время пришло.

Она всегда говорит загадками и мужчине со шрамом, это даже ему нравится.

— Неужели в этом здании присутствует некто, мне даже незнакомый?

Лэмбтон говорит спокойно, констатацирует факт этих слов, внешне камень и лёд, а внутри сдерживает злобу, что-то она от него скрывает, что? Он знает всё о ней, когда принял её на работу, ей тогда было семнадцать. Читал её резюме сто или более тысячи раз, чтобы убедиться, что в его руках не фальшивые данные.

— Стало быть, угроза...

Генри Лэмбтон убирает локти со стола. Медленно. Словно каждое движение даётся ему через силу. Через ту самую тягучую субстанцию, что за окном называется ночью.

— Вы явились, дабы уничтожить? С глазу на глаз?

— Именно так, мистер Лэмбтон.

Воскресенье не меняет позы. Скрещённые руки. Спина прямая, как линейка, которой измеряют длину чужих нервов. Её вторая пара крыльев: та, что выше поясницы — едва заметно подрагивает. Будто улавливает какой-то инфразвук, недоступный людям.

Лэмбтон замечает это. Он вообще всё замечает. Слепой глаз не в счёт — второй работает как киноплёнка, фиксирующая каждый кадр.

— Вас бьёт дрожь.

Говорит он медленно и уверенно, будто заучивал это как стих.

— Это не дрожь, мистер Лэмбтон. Это частота.

Воскресенье говорит чуть тише обычного.

— Частота чего, позвольте узнать?

Она молчит. На её синих тонированных стёклах отражается тусклый свет лампы. Лэмбтон мог бы поклясться, что внутри очков, за стёклами, мелькнуло что-то похожее на сожаление, но летучие мыши не сожалеют. Они эхолоцируют.

— Частота приближения.

Наконец отвечает Воскресенье.

— Тот, кого я ищу, уже в холле. Сейчас поднимается по левой лестнице. Через три минуты будет у двери вашего кабинета.

Лэмбтон не спрашивает, откуда она знает. Он работает с ней пять лет. За это время привык, что её уши – это лучшие детекторы в этом городе. И возможно, в соседних тоже. Даже в мире.

— Вы не соизволили взять с собой оружие. Уничтожение противника в открытую, без применения оружия – стратегия, надо признать, более чем неординарная.

Воскресенье чуть наклоняет голову. Жабо с синим камнем скользит по корсету, издавая едва слышный сдвиг. Лэмбтон почему-то вспоминает звук крыльев летучей мыши, запертой в комнате. Не панический. Скорее усталый.

— Моё оружие, мистер Лэмбтон – это я. И тот факт, что я до сих пор здесь стою, а не бегу в холл.

— Вы выжидаете?

Скретил он руки, подчёркивая свои плечи под пиджаком, идеальное происхождение.

— Я даю ему шанс.

Говорит она это моментально.

Лэмбтон встаёт.

Это происходит неожиданно – для неё. Потому что обычно он не встаёт. Он сидит. Сидит в своём кресле, как паук в центре паутины, и все приходят к нему. Но сейчас он поднимается. И когда он поднимается в полный рост, комната кажется меньше. Хотя комната большая. Очень. С высокими потолками и книжными открытыми шкафами.

— Вы даёте шанс тому, кто нарушил мою дисциплину мисс Флинс?

Голос беловолосого, среднего возраста мужчины не повышается. Он вообще умеет повышаться когда нужно. Он становится только гуще. Как ночь за окном.

— Весьма великодушно с вашей стороны, мисс Воскресенье.

— Это глупо с моей стороны.

Поправляет она.

— И я это знаю.

И тут в коридоре раздаётся шаг.

Один. Тяжёлый. Такой, будто человек наступил не на паркет, а на стекловату. Хруст. И тишина.

Воскресенье расправляет нижнюю пару крыльев. Лэмбтон щурится. Ему кажется, что от этого цвета на её крыльев у него начинает болеть мёртвый глаз. Но это невозможно. Мёртвый глаз не болит.

— Вы не будете стрелять, я этого не позволю.

Говорит она твёрдо, уверенно, чуть разозлённо, не оборачиваясь.

— Ваше оружие в ящике стола. Третий слева. Но вы не откроете его.

— И чем же обусловлена подобная снисходительность?

Лэмбтон кривит угол губ. Не улыбка. Скорее рефлекс старого шрама.

— Потому что это мой гость. Не ваш.

Второй шаг. Ближе. Теперь уже у самой двери.

Генри Лэмбтон садится обратно в кресло. Медленно, как будто его кости наполнены бетоном. Кладет руки на подлокотники. Ждёт.

Воскресенье делает шаг вперёд. К двери. Её кроссовки с высокой подошвой не издают ни звука. Она умеет ступать бесшумно. Она вообще много чего умеет.

— Мистер Лэмбтон.

Говорит она, не поворачивая головы, дальше проговаривая.

— Если я не вернусь через десять минут...закройтесь в кабинете или уходите через чёрный выход.

— У меня, увы, нет запасного пути к отступлению, мисс Воскресенье.

— Тогда просто закройте глаза. Оба.

Дверь открывается.

Никто не стоит на пороге.

Пустота. Тёмный коридор. И запах: странный, металлический, с примесью старого мёда.

Воскресенье выходит. Крылья складываются сами собой — как зонт, который никто не нажимал на кнопку.

Дверь закрывается.

Лэмбтон остаётся один в кабинете. Густая ночь за окном по-прежнему не пропускает ни луча луны и звёзд. Лампочка на столе мигает. Один раз. И больше не зажигается.

Он сидит в темноте.

Считает секунды.

Потому что больше ему нечем заполнить эту тягучую, вязкую, неправильную тишину.

Через семь минут – ровно через семь – дверь откроется снова. И войдёт Воскресенье. Вся в чёрной пыли. С синим камнем на груди, который треснул ровно посередине.

— Неужели всё уже свершилось?

Спросил Лэмбтон без всякого к ней сожаления.

— Всё только начинается...

Отвечает она.

И сядится на пол. Прямо в своих свободных брюках, которые в два раза больше неё. Прямо в кроссовках, которые делают её выше.

Потому что иногда даже летучие мыши устают летать.