Навсегда твоя Незабудка

Те, кто остаются в памяти, как вкус крови и малины «Иногда человек оставляет в тебе не след — а глубокую, рваную рану. И ты не лечишь её, не затягиваешь бинтами равнодушия, потому что именно эта пульсирующая боль доказывает: ты всё ещё жив. Ты всё ещё способен чувствовать». Когда старая , скрипучая кабина подъемника наконец сжалилась над ними и вернула на твердую землю, пятнадцать человек подошли к деревянному дому. Они походили на шумную, разношерстную стаю перелетных птиц, выброшенную штормом на незнакомый берег после бесконечно долгого, изматывающего плавания. Дом стоял посреди векового леса, словно древний, онемевший свидетель чужих и забытых историй. Потемневшие от времени и дождей бревна, мшистая крыша, на которой каждый прожитый год оставил свои неизгладимые шрамы, густой, осязаемый запах сырой древесины, старого дыма и прелой земли — всё здесь дышало не домашним уютом, а суровой правдой выживания. Здесь было не про комфорт. Здесь было про обнаженную суть вещей. — Ну всё, приехали, — выдохнул Мингю, с глухим стуком скидывая тяжелый рюкзак на утоптанную траву. Он обвел взглядом суровый пейзаж и нервно усмехнулся. — Если в этом тереме водятся призраки, я первый с ними подружусь. Главное, чур, чтобы они не заставляли меня готовить на всю эту ораву. — Призраки, в отличие от некоторых, хотя бы не жрут за троих, — не оборачиваясь, хмыкнул Юнги, уже изучавший замок на входной двери. — Эй! — искренне возмутился один из парней, смешно округлив глаза. — Я вообще-то на массе! Это стратегический запас! — Ты на запасах на случай ядерной зимы, — лениво отрезал Хосок, подмигнув остальным. — Если что, мы знаем, кого съедим первым. Дружный хохот взорвал лесную тишину, распугивая затаившихся птиц. Смех — это лучший способ отогнать страх перед неизвестностью, древний ритуал, объединяющий чужаков. Группа начала делиться на роли почти инстинктивно, на каком-то подсознательном, молекулярном уровне — как будто в этом хаосе каждый заранее знал свое место в штатном расписании выживания. Намджун без лишних слов взял на себя координацию. Он не отдавал приказы, не повышал голос, но его спокойная уверенность действовала магически: его слушали, потому что в его харизме было больше веса, чем в любом воинском звании. Юнги, с его вечно хмурым видом, сразу направился к поленнице. Инструменты, огонь, мужская работа — это была его стихия, где слова не нужны. Джин, по-хозяйски оглядев кухню, начал инспекцию провизии с таким видом, будто это не таежный поход, а кулинарный поединок на выбывание в мишленовском ресторане. Хосок, как вечный двигатель, отвечал за настроение и логистику, моментально сглаживая острые углы в общении. Чимин, с его врожденным чувством порядка, занялся водой и чистотой — мелочами, без которых жизнь в лесу превращается в ад. Остальные подтянулись, подчиняясь общему ритму: — двое ушли в лес за свежими дровами, их голоса вскоре стихли за стеной деревьев; — трое начали вносить и распаковывать спальники, споря из-за лучших мест; — кто-то с фонариком пошел проверять темные углы дома на наличие «сюрпризов» от предыдущих жильцов; — кто-то уже бегал по периметру, отчаянно задрав руку к небу в поисках хотя бы одной, призрачной полоски связи. И только один человек… …уже устроился с максимальным, граничащим с наглостью, комфортом. Тэхён. Он лежал на старой, продавленной тахте в углу кухни, вытянувшись во весь рост, как сытый, ленивый кот, который одним своим видом давал понять: этот дом принадлежит ему, а все остальные — лишь временные гости. В руках у него была пачка чипсов. Хруст. Громкий, вызывающий в этой суете. Абсолютное, непробиваемое спокойствие. Полное, демонстративное отсутствие желания вписываться в коллективный труд. Его бездействие было формой искусства. Чонгук, наблюдавший за этой сценой от двери, криво усмехнулся и, скрестив руки на груди, оперся плечом о трухлявый косяк. Глубокая морщинка пролегла между его бровей. — Вижу, ты совсем не привык к нормальной, домашней еде, — голос Чонгука прозвучал низко, с явной долей иронии. — Всё сухое жрёшь, как грызун. Желудок себе посадишь раньше, чем мы отсюда выберемся. Тэхён даже не пошевелился. Не удостоил собеседника даже поворотом головы. Он медленно, тягуче, как патока, перевёл на него свой взгляд — глубокий, нечитаемый, в котором плясали искорки смеха и ледяного равнодушия. — А я вижу, ты прямо-таки ночами не спишь, так обо мне беспокоишься, — его голос был мягким, но в этой мягкости ощущалась сталь. — Беспокоюсь? — Чонгук усмехнулся шире, шагнув в комнату, и в этом движении было что-то от хищника, сужающего круги. — Мечтай. Ты просто гарантированно станешь обузой на нашу голову. А обуза в лесу — это балласт, который тянет на дно всех. Он подошел ближе, нависая над тахтой, пытаясь подавить своим присутствием. Но Тэхён лишь закинул в рот очередную чипсину. — Эта кабина конатной дороги , который должен нас забрать, поднимется только через неделю. Дороги размыло. Да и не думаю, что ты сможешь ещё раз «полетать» вверх на своих понтах, когда прижмет. Так что, если заболеешь — предупреждаю сразу, без обид: утоплю тебя в реке. Мне лишний рот и ходячая проблема не нужны. Тяжелая пауза повисла в воздухе, густая и липкая, как смола. Они смотрели друг на друга — лед и пламень, две разные вселенные, столкнувшиеся в этой тесной кухне. Чонгук ждал реакции, злости, страха. Но Тэхён молчал. Его лицо оставалось маской безмятежности, и эта маска бесила Чонгука больше, чем любое оскорбление. — И, кстати, принцесска, — Чонгук специально выделил последнее слово, — хватит валяться. Бери снасти и иди ловить рыбу. У каждого здесь своя функция. Паразитов не держим. Тэхён, наконец, лениво, с явной неохотой, приподнялся на локтях. Чипсы были доедены. Он посмотрел на Чонгука снизу вверх, и в уголке его губ заиграла тонкая, едва заметная, дьявольская усмешка. — Ты свою функцию тоже смотри не забудь, начальник, — мягко, почти ласково проговорил он. — Ты проиграл пари. При всех. Так что твоя почетная обязанность — рубить дрова для нас всю эту неделю. Ручки не сотрёшь? Короткий, приглушенный смешок прокатился по кухне. Парни, старавшиеся до этого момента делать вид, что не замечают перепалки, не выдержали. — О-о-о, — многозначительно протянул Бомгю, проходя мимо с охапкой кастрюль. — Кажется, раб Чонгук официально активирован. Ждём трудовых подвигов. — Я буду руководить процессом, — холодно, отчеканивая каждое слово, ответил Чонгук, буравя Тэхёна взглядом. — Конечно, — кивнул Юнги, не отрываясь от заточки топора, и в его голосе прозвучал приговор. — Руками других. Все мы знаем, как ты любишь руководить. ⸻ Река встретила их пронизывающим, первобытным холодом. Это не была просто холодная вода — это была настоящая, бешеная, горная кровь земли. Она пахла мокрым камнем, древним мхом, хвоей и самим временем, которое здесь, казалось, замедляло свой бег. Прозрачная до такой степени, что кружилась голова: казалось, ты смотришь не в водную толщу, а в саму бездонную, пугающую глубину планеты. Кто-то из парней суетливо разбирал удочки, путая леску. Кто-то — расправлял самодельные сетки, споря о месте заброса. Кто-то, отчаявшись, просто сел на прибрежный камень и решил, что «мудрость — это умение ждать удачу», а не бегать за ней. — Рыбалка — это не спорт, это философия, — авторитетно заявил Джин, с грацией аристократа закидывая удочку в бурлящий поток. — Её нельзя заставить клюнуть грубой силой. Её нужно убедить, соблазнить, вступить с ней в ментальный контакт. — Ты сейчас реально с рыбой разговариваешь? На полном серьезе? — хмыкнул Хосок, с трудом сдерживая смех. — Я не разговариваю. Я строю с ней долгосрочные, доверительные отношения на базе взаимовыгодного обмена: она мне — свою жизнь, я ей — славу в моём меню. Смех снова взорвал берег, разряжая обстановку. И тут… произошло то, чего никто не ожидал. В ледяную, обжигающую воду вошёл Тэхён. Прямо в одежде, в своих нелепых для этого места ботинках. Спокойно. Медленно. Шаг за шагом. Вода дошла ему по колено, пропитывая джинсы, но он даже не вздрогнул. Его лицо не выражало ничего, кроме абсолютной сосредоточенности. — Глядите, чудик, — громко, чтобы слышали все, усмехнулся Чонгук, стоявший на берегу. — Сейчас мы увидим шоу «Городской сумасшедший на природе». Он что, надеется, что рыба сама к нему в карманы запрыгнет от жалости? Но Тэхён… он не ответил. Он даже не взглянул в сторону берега. Шутки Чонгука отскакивали от него, как капли воды от гусиного пера. Он просто остановился посреди течения и… закрыл глаза. Послеполуденное солнце мягко ложилось на его лицо, скользило золотыми бликами по высоким скулам, по четкой линии губ. Ветер играл его непослушными волосами, а бешеная вода тихо, послушно текла вокруг его ног, словно признавая в нём своего. Он не стоял в реке. Он не боролся с ней. Он стал её частью. Растворился в её ритме, в её звуках. Тишина на берегу воцарилась мгновенно. Словно кто-то нажал кнопку «Выкл». Все разговоры, шутки, звяканье снастей стихли. Парни замерли, наблюдая за этой странной, почти мистической картиной. Все ждали. Ждали, когда он облажается. Когда он закричит от холода, поскользнется, упадет в воду, став посмешищем. Когда этот надменный, непонятный «божество» наконец-то станет земным, смешным и жалким. Но… он не двигался. Казался изваянием из соли и ветра. Как будто слушал что-то, что было абсолютно недоступно слуху всех остальных. Слушал саму жизнь. И вдруг… глаза открылись. Медленно, хищно, как у зверя, почуявшего добычу. И в ту же секунду — движение. Оно было резким, точным, молниеносным, как бросок кобры. Человеческий глаз едва успел зафиксировать этот рывок. Тэхён резко ушел рукой под воду, подняв тучу брызг, сверкавших на солнце, — и выпрямился, уже сжимая в ладони брыкающуюся серебристую тушку. Семга. Живая. Крупная. Настоящая. — …мать моя… что это было… — выдохнул кто-то в толпе, не веря собственным глазам. Но Тэхён не остановился на достигнутом. Это было только начало. Ещё одно молниеносное движение. Ещё. И ещё. Пять рыб. Одна за другой. Меньше чем за минуту. Пять великолепных, крупных рыб, пойманных голыми руками в ледяном, быстром потоке. Он выбрасывал их на пологий берег так, будто это было… естественно. Как дыхание. Как моргание. Как сама жизнь, которая не требует усилий, если ты находишься с ней в резонансе. Тишина на берегу стала другой. Не насмешливой, не выжидающей. А… поражённой. Благоговейной. Полной немого вопроса: «Кто этот парень?» Он медленно поднял взгляд. Прямо на Чонгука. И впервые за всё это время… Тэхён заметил в глазах Чонгука изменения. Там не было привычного восхищения, которое Тэхён привык видеть в людях. Там не было тупого удивления. Там было что-то гораздо глубже, сложнее и… опаснее. Какое-то мрачное, ревнивое признание чужой силы. Признание того, что этот «паразит» оказался хищником круче, чем он сам. «Ты оставишь в нём рану…» — мелькнула в голове Тэхёна чужая, пугающая мысль. Или, может быть, ты уже оставляешь её прямо сейчас, с каждым этим ударом рыбы о берег. Тэхён резко, демонстративно отвернулся. Словно обрывая невидимую, натянувшуюся струну между ними. И пошел дальше, по воде, прочь от группы, к противоположному, дикому берегу. — Эй, Незабудка! — крикнул ему вдогонку Чонгук, и в его голосе смешались злость, беспокойство и что-то ещё, чему он сам не мог найти название. — Куда попёр?! Не уходи вглубь леса, дебил! Тебя там медведь съест, и даже не подавится твоей красотой! Тэхён, не оборачиваясь, не сбавляя шага, лишь молча показал средний палец высоко над головой. Красивый, четкий жест в лучах заходящего солнца. И исчез в густой, изумрудной стене леса. ⸻ Вечер пах густым дымом, уютом и первобытным страхом перед подступающей темнотой. Костёр весело трещал в сумерках, разбрасывая вокруг себя фонтаны золотых искр, которые взмывали в ночное небо, словно маленькие, рукотворные звёзды, пытающиеся дотянуться до настоящих. Картошка аппетитно запекалась в углях, сосиски на прутиках шипели, истекая жиром, кто-то отчаянно голодный уже ел рамен прямо из общей жестяной кастрюли, обжигаясь и блаженно щурясь. Громкий смех. Голоса, перебивающие друг друга. Всё это была жизнь. Шумная, суетливая жизнь, цепляющаяся за клочок света посреди огромной, молчаливой тайги. Но Чонгук… он не ел. Не смеялся. Не участвовал в общем веселье. Он сидел чуть поодаль, в густой тени старой ели. Сидел неподвижно, уставившись в огонь, но видел не пламя. Он ждал. Ждал, сам до конца не понимая — чего именно. Или кого. Ожидание сворачивалось тугой, ледяной пружиной у него в животе. И тогда… из кромешной темноты леса, беззвучно, словно соткавшись из самого ночного тумана, вышел Тэхён. Тихо. Легко. Как будто он всегда был частью этой ночи, этого леса, и никогда никуда не уходил. Словно он был духом этого места, решившим наконец явиться смертным. В руках у него был странный, объемный свёрток из большого, зеленого листа лопуха. Чонгук резко встал. Всё его тело напряглось, как натянутая тетива. — Ты совсем дебил? Ты адекватный вообще? — он в два шага преодолел расстояние между ними и вырос перед Тэхёном. Голос Чонгука вибрировал от сдерживаемой ярости. — Кто тебе, блядь, сказал, что ты имеешь право отделяться от команды?! В этом лесу сдохнуть — раз плюнуть! Ты о других подумал, если бы нам пришлось тебя искать ночью?! Тэхён посмотрел на него спокойно. Слишком спокойно для человека, на которого орет разъяренный лидер. Его взгляд был чистым, как горное озеро, и в нём не было ни капли страха. Только усталость и какая-то древняя, мудрая печаль. — Будь осторожней со словами, Гук, — мягко, почти шепотом сказал он. — Я ведь могу и разозлиться. Это некрасивое зрелище, поверь. Пока я считаю твой ор заботой. Извращенной, топорной, но заботой. Не разочаровывай меня. — Да кто беспокоится о твоей дурной голове?! Кому ты нужен, придурок?! — резко бросил Чонгук, хотя внутри него что-то предательски ёкнуло от этого мягкого голоса. — Я, мать твою, отвечаю за всех вас здесь! Передо мной! Если тебе так хочется сдохнуть — подожди неделю, уедешь в город и делай там что хочешь: топись, вешайся, прыгай с моста! Но не на моей смене! Гнетущая тишина воцарилась у костра. Все парни замерли с кусками еды во рту, наблюдая за этой сценой. Напряжение можно было резать ножом. Тэхён смотрел на него. Долго. Не мигая. Сканируя своим взглядом Чонгука насквозь, до самой души, вытаскивая на свет все его страхи и неуверенность. — Так и насрать, значит? — тихо, почти беззвучно спросил он. И в этом вопросе было больше боли, чем в любом обвинении. Чонгук промолчал. Не смог выдавить из себя ни слова. Тэхён, не дождавшись ответа, спокойно обошел его и подошел к общему столу, сколоченному из грубых досок. Медленно, торжественно, как жрец на алтаре, он развернул зеленый лист. Малина. Огромная, спелая, иссиня-красная, сочная малина. Каждая ягода казалась драгоценным рубином. Лесная, дикая. Запах моментально распространился по поляне, перебивая запах дыма и жареного мяса. Это был запах лета, солнца, беззаботного детства и чего-то почти забытого, чистого и настоящего. — Эй… Незабудка, — тихо, с благоговением в голосе сказал Мингю, первым придя в себя. — Да ты, оказывается, умеешь ориентироваться в лесу получше любого рейнджера… Где ты нашёл такую красоту в это время года? Чонгук молчал. Он стоял в тени, сжав кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Смотрел на малину. Смотрел на Тэхёна, которого обступили восторженные парни. Смотрел. И с ужасом, с леденящей ясностью понимал: этот человек… этот непонятный, раздражающий, невероятный человек… он не просто вошёл в его жизнь, выбив дверь ногой. Он уже пустил в ней глубокие, неискоренимые корни. И теперь, что бы Чонгук ни делал, как бы ни злился, как бы ни пытался его оттолкнуть — вырвать его оттуда можно было только вместе с мясом. Вместе с сердцем. ⸻ «Есть люди, которых ты встречаешь случайно — и забываешь через час, как надоедливую рекламу. А есть те, кто остаются в тебе навсегда, отпечатываются на сетчатке глаз, как вкус крови на губах и вкус дикой малины на языке: сладкий, острый, чужой… и до боли твой. Твой личный ад и твой личный рай в одном лице».