Навсегда твоя Незабудка

Огонь, который прячется под кожей «Иногда дом — это не место, куда ты возвращаешься. Это люди, рядом с которыми твои внутренние войны на секунду прекращают стрельбу. Мы строим стены из кирпича и гордости, надеясь, что они нас защитят, но истинная крепость — это те, кто видит твою тьму и не отводит взгляда». Возвращение в город ощущалось как резкое пробуждение от наркоза. Лес остался позади — живой, дышащий древний организм, пропитанный запахами прелой хвои, влажной земли и той звенящей тишины, которая не давит на барабанные перепонки, а внимательно слушает каждое твоё движение. Город же встретил их агрессивно. Асфальт, еще теплый после дневного солнца, пах дождём и выхлопными газами; воздух был перенасыщен ароматом дешевого кофе из автоматов, чужими обрывками фраз и электрическим гулом рекламных вывесок. Они расходились по коридорам общежития, как солдаты после затяжного боя — молча, со свинцовой усталостью в плечах. Каждый уносил в свою комнату нечто такое, что не поддавалось словесной огранке, словно за пазухой у них лежали необработанные алмазы, грани которых больно врезались в ребра. Вечер: Соль, перец и немного хаоса Тэхён только что покинул душ. Капли воды, тяжелые и прозрачные, медленно скатывались по изгибу шеи, оставляя на коже влажные, мерцающие дорожки, словно следы улиток на мраморе. Его волосы — беспорядочно спутавшиеся, цвета предгрозового неба — рассыпались по лбу, скрывая взгляд. Шелковый халат был наброшен небрежно, едва удерживаясь на бедрах узлом, который держался исключительно на честном слове. В этой нарочитой неопрятности сквозила опасная, почти звериная грация; он выглядел как хищник, который только что сытно пообедал и теперь пребывает в ленивом расположении духа. В дверь постучали. Коротко, ритмично, самоуверенно. На пороге возник Хосок. Он казался слишком ярким, слишком живым для этого стерильного серого коридора, словно кто-то случайно пролил банку желтой краски на черно-белый эскиз. — Ну здравствуй, недописанное произведение искусства, — Хосок расплылся в широкой улыбке, бесцеремонно сканируя Тэхёна взглядом с головы до пят. — Ты всегда встречаешь гостей в образе павшего ангела, или это эксклюзивная привилегия для избранных? Тэхён лениво оперся плечом о дверной косяк, и в его глазах блеснула искра насмешки: — Эксклюзив доступен только тем, кто приходит без предупреждения. Остальные довольствуются прихожей. — В таком случае, я официально претендую на статус VIP-гостя, — Хосок театрально приложил ладонь к груди. — Считай, я уже заслужил чай, твое лучшее печенье и как минимум три признания в любви. Пойдём, Тэ. У нас там вечерняя посиделка, и без тебя атмосфера напоминает суп, в который забыли положить соль. Совершенно пресно и никакой радости для рецепторов. — А ты у нас, выходит, вода? — Тэхён усмехнулся, поправляя ворот халата. — Нет, мой дорогой. Я — перец. Чили. Обжигаю сразу и не оставляю шансов. Вода — это Намджун. Он наша константа, держит структуру этого безумного мира, чтобы мы не рассыпались в пыль. — А Юнги-хён? — О, Юнги — это тот критик, который попробует этот суп, поморщится и скажет, что сама идея варить его была экзистенциальной ошибкой человечества. Тэхён издал короткий, искренний смешок, который эхом отразился от стен. — Ладно, веди, мой жгучий друг. Трапеза философов Кухня встретила их не просто теплом отопительных приборов, а тем густым ощущением общности, которое возникает только в стае. Запах жареного мяса, приправленного специями, смешивался с ароматом крепкого чая и чем-то неуловимо домашним, почти детским. Свет был приглушенным, мягким, окутывающим углы комнаты интимной полутенью. Они сидели вперемешку, размывая границы между «я» и «мы». Здесь не было иерархий, званий или масок. — О, Его Высочество соизволило спуститься к плебеям, — протянул Юнги, даже не глядя в сторону двери, но уголок его губ едва заметно дернулся вверх. — Опоздал, — подхватил Джин, деловито раскладывая приборы. — Мы уже провели демократическое голосование и распределили роли. Тебе досталась роль посуды. Тэхён уселся на свободное место, подтянув колени к подбородку. — Отлично. Значит, в какой-то момент я красиво разобьюсь об кого-нибудь из вас. Надеюсь, осколки будут острыми. Комнату затопило волной смеха. Чонгук сидел поодаль, сохраняя каменное молчание, но его взгляд… О, этот взгляд жил своей собственной жизнью. Тэхён сел прямо напротив него, и пространство между ними мгновенно натянулось, как струна скрипки перед самым высоким аккордом. Взгляды длились на доли секунды дольше положенного. В паузах между фразами других висел такой плотный смысл, что его, казалось, можно было резать ножом. — Ты сегодня подозрительно тихий, макнэ, — заметил Хосок, легонько толкнув Чонгука локтем. — Обычно из тебя слова не вытянешь, а сегодня ты просто превратился в памятник самому себе. — Я думаю, — коротко отозвался Чонгук, не сводя глаз с Тэхёна. Тёмные зрачки казались бездонными колодцами. — Опасно, — прищурился Чимин, закидывая в рот виноградину. — И о чём же? — О последствиях, — ответил Чонгук. Голос его прозвучал низко, с едва уловимой вибрацией. Юнги хмыкнул, рассматривая чаинки на дне своей кружки: — Последствия — это удел тех, кто уже совершил глупость. Думать о них заранее — значит лишать себя удовольствия от процесса. Это как читать эпилог книги, когда ты на первой главе. — Или когда слишком долго думаешь, — тихо вставил Тэхён, — и последствия наступают сами по себе, просто потому что ты вовремя не нажал на курок. Бездействие — тоже выбор, и иногда он самый разрушительный. Снова повисла тишина. Тяжелая, как бархатный занавес в пустом театре. В этой тишине они вели диалог, который не предназначался для чужих ушей. Утро на грани фола Утро взорвалось звуками. Мотоцикл Хосока ревел под окнами, как раненый зверь, требующий свободы. Чонгук, застегивая кожаную куртку, которая облегала его плечи, словно вторая кожа, лихо вскочил на сиденье позади друга. — Держись крепче, парень! — Хосок оглянулся через плечо, сверкнув зубами. — Помчим так, что ангелы-хранители отстанут на пару кварталов. — За тебя держаться или за жизнь? — хладнокровно уточнил Чонгук, проверяя шлем. — Держись за меня, мелочь. Жизнь — штука переменная, а я вечен. В это же время Тэхён неспешно открывал дверь своего джипа. Машина выглядела… вызывающе. Матовый черный кузов, хищные обводы фар — она смотрелась на парковке общежития как породистый доберман на выставке дворняг. — Эй, Тэ, — Чимин, усаживаясь на пассажирское, подозрительно прищурился. — Я всё хотел спросить… Откуда у простого студента академии такая машина? Ты что, банк ограбил и забыл нас позвать? — И мотоцикл, — добавил Джин, проходя мимо. — Ты либо наследный принц в бегах, либо у тебя очень странные приоритеты в жизни. Почему ты живешь в этой конуре с нами, имея такой автопарк? Тэхён нажал на кнопку пуска, и двигатель отозвался благородным низким рыком. — Всё просто, хён. Я трачу все свои сбережения и душу на транспорт. Движение — это единственное, что дает мне иллюзию контроля. — А как же дом? Комфорт? Гнездо? — не унимался Чимин. — У меня нет дома, — ответил Тэхён. Он произнес это с такой обезоруживающей улыбкой и ледяным спокойствием в глазах, что шутки мгновенно застряли у друзей в горле. В этой фразе было слишком много правды, чтобы она могла быть просто шуткой. Теневой шепот Университетские корпуса возвышались над ними, как немые судьи. Когда друзья скрылись в дверях, Тэхён задержался. Он коснулся едва заметного наушника, встроенного в ушную раковину. — Слушай меня, Давид… Если я тебя не придушу при личной встрече, считай, что ты выиграл эту жизнь , — прошептал он, глядя на свое отражение в стекле джипа. Голос в наушнике был глубоким, с легким налетом ленивого аристократизма: — Опять угрозы? За что на этот раз, мой прекрасный киллер? — За машину. Она стоит как приличная квартира в центре Сеула. Я привлекаю больше внимания, чем серийный убийца с ножом на параде. — Ты сам по себе — шедевр, Тэ, — голос Давида звучал почти нежно. — А шедевру нужна достойная огранка. Нельзя возить бриллиант в ржавой консервной банке. К тому же, это повышает твой статус в глазах потенциальных жертв. — Перестань дышать мне в ухо. Ты отвлекаешь. — О, не льсти себе. Я подключаюсь только по делу, извращенец. Не волнуйся, я не собираюсь подслушивать ваши с Чонгуком философские дебаты или… другие звуки. Я ценю свое время и психику . Тэхён закатил глаза, чувствуя, как кончики ушей начинают гореть. — Ты отстаешь от графика. Убийства продолжаются, почерк становится всё более дерзким. Найди его, Давид. Мне нужны зацепки, а не комплименты. — Легко сказать… — голос Давида на секунду стал серьезным. — Он профессионал. Он стирает за собой даже запахи. — Достань мне видео с камер канатной дороги. Там был сбой в день инцидента. — Уже в работе. Скину на защищенный канал. Связь оборвалась коротким щелчком, оставив Тэхёна в пустоте. Западное крыло: Ловушка Западное крыло университета всегда казалось Тэхёну инородным телом. Холодное, пропитанное запахом формалина и старой бумаги. Он двигался бесшумно, его тени сливались с углами коридоров. Это была походка человека, который привык нарушать границы, для которого «вход воспрещен» — лишь приглашение к действию. Тонкий пластик карточки скользнул в щель замка. Короткий «писк», едва слышный в тишине. Тень скользнула внутрь. Лаборатория была воплощением стерильного кошмара. Стекло, хирургическая сталь, холодный белый свет, который обнажал каждую пылинку и не прощал ошибок. Тэхён уже почти коснулся ручки архивного шкафа, когда воздух за его спиной дрогнул. Резкий, надрывный звук сигнализации разрезал тишину, как скальпель — кожу. Тэхён резко обернулся, его рука инстинктивно дернулась к скрытому за поясом ножу, но он замер. — Чонгук?.. Ты что здесь, черт возьми, делаешь? Чонгук стоял в проходе, его лицо было бледным в свете ламп, а глаза лихорадочно блестели. — Увидел тебя в коридоре. Понял, что ты задумал очередную глупость. Пошел следом, чтобы ты не сдох в одиночестве. — Гениально, — выдохнул Тэхён, чувствуя, как адреналин затапливает вены. — Теперь мы сдохнем вдвоем под вой сирен. Через несколько секунд тяжелые шаги охраны отрезали им путь к отступлению. Суд и помилование Кабинет директора пах дорогим табаком и старой кожей. Они стояли перед массивным столом, опустив головы — два лучших студента, пойманных на месте преступления. — Я ожидал многого, — голос директора был сухим и ломким, как осенний лист. — Но я не ожидал, что два самых блестящих ума академии окажутся… вульгарными идиотами. Вы взломали лабораторию высшего уровня доступа. Это не просто проступок. Это конец. Вы отчислены. С позором и без права восстановления. — Чонгук не виноват, — тихо, но твердо произнес Тэхён, поднимая взгляд. — Это была моя инициатива. Он пытался меня остановить. — Меня не интересуют ваши благородные сказки, Ким. Вас было двое. Коллективная ответственность — лучший учитель. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто в кабинет вошел легион. Профессор Ли Джун Ги проследовал к столу директора с таким видом, будто это он здесь владел зданием, землей и душами присутствующих. — Я крайне редко хвалю своих студентов в глаза, — Джун Ги даже не посмотрел на парней, его взгляд был пригвожден к директору. — Но если вы, господин директор, за последние десять лет найдете кого-то более способного, чем эти двое… я признаю, что зря тратил время. Если вы их оставите, через год у вас в архиве не останется ни одного «глухаря». Они видят то, что другие даже не могут помыслить. Он сделал эффектную паузу, поправляя манжеты. — И еще одно. Если вы их отчислите сегодня — я подаю заявление об уходе завтра. И поверьте, мои связи в министерстве сделают так, что это кресло под вами станет очень горячим. Директор заметно побледнел, его пальцы мелко задрожали. — Вы не можете ставить мне ультиматумы… — начал он, но голос сорвался. — Могу. И ставлю. Дайте им шанс. Я беру их под свою личную и профессиональную ответственность. Тишина стала такой плотной, что казалось, ее можно потрогать. — Хорошо, — процедил директор через силу. — Но если они совершат хотя бы один неверный вдох… я вышвырну вас всех. Без пособия и с волчьим билетом. Последствия и огонь Дверь в кабинет профессора захлопнулась, отсекая их от внешнего мира. Джун Ги устало снял очки и потер переносицу. На его лице читалась не злость, а глубокая, вековая усталость человека, который поставил всё на кон. — Вы оба… — он замолчал, подбирая слова. — Вы вообще осознаете масштаб своего безрассудства? Я даю вам свободу, потому что вы — гении. А гении, как известно, не живут по уставу. Но если руководство узнает, что ваши «самостоятельные прогулки» — это расследование серии убийств… меня не просто уволят. Меня посадят за сокрытие информации и превышение полномочий. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как надгробная плита. — Простите, профессор, — тихо сказал Тэхён. Его голос лишился обычной насмешливости. — Мы не хотели подставлять вас, — добавил Чонгук. — Я знаю, — перебил Джун Ги. — И в этом вся проблема. Вы не умеете вовремя нажимать на тормоза. Ваше любопытство сильнее инстинкта самосохранения. — Потому что Убийца играет с нами, — Тэхён сделал шаг вперед. — Он оставляет хлебные крошки, и если мы их не соберем, следующая жертва будет на нашей совести. Профессор замер, глядя на него долгим, изучающим взглядом. — В таком случае… научитесь играть умнее. И никогда, слышите, никогда больше не попадайтесь. — Позже. Техническое помещение за библиотекой. Здесь пахло пылью, старыми книгами и едким запахом чистящих средств. Дверь закрылась на засов, и тишина в одно мгновение сменила свой характер. Она стала густой, вибрирующей, наэлектризованной до предела. Тэхён стоял у стены, его дыхание было неровным. Чонгук не отступил ни на дюйм. Он сократил расстояние между ними до того критического минимума, когда двое становятся единым целым. — Ты ведь понимаешь, что мы только что станцевали на краю пропасти? — голос Чонгука был тихим шепотом, который отдавался в самом низу живота Тэхёна. — Пропасть — это просто отсутствие опоры под ногами, Гук, — парировал Тэхён, прищурившись. — А я всегда неплохо умел летать. Или падать красиво. Ты ведь любишь эстетику падения? Чонгук протянул руку, и его пальцы, горячие и чуть шершавые, коснулись подбородка Тэхёна, заставляя того поднять голову. — Ты — ходячая теорема, которую невозможно доказать, но которую хочется проверять на практике снова и снова. Твой интеллект — это самый сильный афродизиак, Ким Тэхён. Он опаснее любого яда. — Тогда почему ты всё еще не принял противоядие? — Тэхён подался вперед, так что их губы почти соприкаснулись, но не встретились. — Или тебе нравится, как токсин разливается по твоим венам? — Мне нравится смотреть, как ты теряешь контроль, — выдохнул Чонгук. — За этой твоей маской холодного философа скрывается такой пожар, что я готов сгореть в нем заживо. Их губы встретились — резко, почти болезненно, с привкусом отчаяния и голода. Это не был нежный поцелуй, это был захват территорий. Руки Чонгука нырнули под худи Тэхёна, обжигая кожу, которая, казалось, плавилась под его ладонями. Тэхён рвано выдохнул, зарываясь пальцами в волосы Чонгука, притягивая его ближе, стирая последние капли пространства между ними. — Ты сведёшь меня с ума… — прохрипел Чонгук, отрываясь от его губ на миллиметр, чтобы тут же впиться в чувствительную кожу шеи. — Слишком поздно для диагнозов, — прошептал Тэхён, запрокидывая голову и подставляясь под ласки. — Безумие — это единственная честная форма существования для таких, как мы. Они прерывисто смеялись между поцелуями — тихо, по-заговорщицки. Как преступники, которые только что совершили идеальное ограбление и теперь празднуют свою добычу. В этом тесном, холодном техническом помещении, среди швабр и старых журналов, они наконец-то перестали быть охотниками, гениями или студентами. Они были просто двумя людьми, чьи внутренние войны на мгновение затихли, уступив место другому огню. Огню, который не разрушает, а дает право чувствовать себя живыми. «Самое опасное в этом мире — не нарушать правила. Самое опасное — найти человека, рядом с которым правила теряют смысл, а само нарушение становится твоей новой религией».