Часть 1
7 апреля 2026 г., 23:10
Магистр Дариус Меркар богат.
Как пышны да щедры его виноградники, каким золотом наливается пшеница в его полях к югу от Минратоса!
Магистр Дариус Меркар знатен.
Род его, если верить семейной легенде, восходит к первому из архонтов. Силён в крови Меркаров древний сновидческий дар, ныне почти уже исчезнувший — а потому всё, что сыны и дочери их чрез поколенье мешают свою кровь с эльфийскою.
Иные сказали бы — с кровью раттусов да презренных рабов, но…
Магистр Дариус Меркар не слушает напыщенных невежд, ибо верит: порабощённый народ в природных способностях своих порою даже превосходил победителей, и глупо было бы лишаться этого преимущества, основываясь лишь на предрассудках.
Магистр Дариус Меркар считает себя просвещённым человеком.
Юношей он поддерживал переписку с самыми известными профессорами Орлея и Неварры, в тридцать — уже сам преподавал в Коллегии Минратоса, а в тридцать два — посредством вивисекции доказал своим студентам непреложную истину: эльфийский мозг по своим объёмам в общем и целом равен человеческому.
По меньшей мере, во всей подборке исследованных им образцов.
Магистр Дариус Меркар гордится тем, что в Магистериуме его называют волюнтаристом.
Вскоре после своего открытия он осознал: владению другим разумным существом не может быть никаких оправданий.
По этой причине он всех своих многочисленных рабов велел называть слугами, отменил им телесные наказания, открыл для их детей школы при каждом из своих поместий.
Самым способным из них или обнаружившим в себе магический дар — даровал вольную.
Магистр Дариус Меркар верит: однажды просвещённые мужи и жёны, подобные ему, сумеют отказаться от рабства вовсе, перерастут разумом давно изживший порядок вещей и принесут Тевинтеру новое величие.
Магистр Дариус Меркар скромно надеется: ему будет дозволено быть среди них.
Магистр Дариус Меркар гордится своей прозорливостью.
Но пуще же прочего… гордится он своим единственным сыном, своей плотью и своей кровью, своим солнцем и всеми его лунами.
Своим возлюбленным Ланиусом.
Когда сын его рождался, разрывая собою материнское чрево, ни сам магистр, ни прочие целители, собранные им у ложа, не могли обещать спасенья для обоих.
Когда часы рождения стали сутками — магистру пришлось выбирать.
Когда дитя его впервые вздохнуло, откашливая лёгкими плодную жидкость — магистр Дариус Меркар вознёс молитвы Андрасте, после, ночью — Древним богам, чьи крылатые тени всё ещё стерегли вечный город, а совсем потом — ещё и тем, кто царил в мире до них.
Он не знал, чьей именно милостью его сын жив.
Когда он впервые прижал к груди крохотное смуглое тельце, приняв его из рук остроухой кормилицы, он впервые понял, что слово «любовь» лежит далеко за пределами философских категорий.
Ему подумалось: это именно то, что объединяет человека, раттуса и самого примитивного из всех зверей.
То, рядом с чем всё иное теряло суть и теряло смысл, становясь лишь оболочкою, уродливой пародией на самое себя.
Как был счастлив он своему Ланиусу!
Какую неземную радость испытывал, напевая ему сперва простейшую из колыбельных, после же, годы спустя — пересказывая одну из своих лекций по слиянию магии и естественной науки!
Рядом с первыми шагами сына вести о Море, захлестнувшем далёкий Юг, показались магистру важными не более, чем комариное пенье над ухом.
В канун своего семилетия Ланиус вбежал в отцов кабинет, против всяких правил прервая чтение. Раскосые чёрные глаза его лучились гордостью, а на доверчиво протянутой ладошке перекатывались большие ледовые градины, рождённые не природой, но первым его колдовством.
В честь этого события магистр Дариус Меркар велел подарить каждому из слуг по тяжёлому кошелю золота.
Ланиус рос, взрослел, тянулся вверх, подобно молодому побегу.
Чародейский дар его сиял всё ярче.
Тело его наполнялось силою, а разум — всё новыми мыслями, который, как уверен был счастливый отец, способны сотрясти Магистериум до основания.
Для этого требовалось лишь…
На службу в Каринус он отправлял сына легко — разве за стенами цветущего богатого города возлюбленному чаду его может грозить что-то дурное?
«Дерзкий налёт дредноутов кунари».
«Почти нет потерь среди гарнизона».
«Легат Меркар убит отравленным копьем».
Слова эти, злые, лживые и жестокие, не могли иметь никакого отношения к его возлюбленному сыну!
К его Ланиусу.
Это… это ошибка!
Продавца газет, слишком долго надрывавшегося под окнами его поместья в Минратосе, магистр Дариус Меркар приказывает забить палками до смерти.
С похорон сына — нет, того, что привезли из Каринуса — уходит вовсе.
Магистр Дариус Меркар порывает с друзьями: как смеют они разделять гнусные слухи о том, что его мальчика, его драгоценного Ланиуса, более нет?
Комнаты сына он оставляет, как есть.
Не раздаёт и не жертвует его вещей.
Приказывает комнатным слугам каждый вечер жечь в коридоре любимые его благовония, а повару, говорливому усатому чужеземцу из свободных — к каждому ужину готовить полюбившееся сыну блюдо из яиц, запеченных в муке, твороге и сыре.
Ланиус вернётся, рано или поздно.
Ему просто нужно время.
А он, как любящий отец, обязательно узнает его.
Ланиус даёт знать о себе тихим летним утром, под шелест гранатовых деревьев да радостное волненье собравшихся у поместья остроухих слуг.
Они радуются тому, что у семилетней дочери одной из горничных первого этажа прорезался чародейский дар.
Они шепчутся: достопочтенный господин Меркар, да будет прославлена пыль под его сандалиями, сейчас дарует девочке свободу.
К нему с низким поклоном подводят виновницу счастливого переполоха — тоненькую, угловатую девочку-эльфийку в простом сером платье, перехваченном у пояса грубой верёвкою.
Что-то в движеньях её…
Сердце магистра пропускает удар.
Ещё во времена своей молодости он запретил тяжёлые кованые ошейники для своих рабов, грубые и похожие на собачьи, велев заменить их полосками дубленой кожи с именем.
На ошейнике этой девочки, почти скрытом за длинной чёрной косою, написано не то «Лариэль», не то «Лириэль».
Магистр Дариус Меркар не помнит точно.
Нет, не так: он фиксирует эту информацию взглядом, но тотчас же отсекает от своего разума, как ненужную, негодную, лишённую всякого смысла.
Ему важно другое.
Ему… вне всяких сомнений, ему знакомы это смуглое породистое личико, эти быстрые раскосые глаза с живой искрою разума, эта не по-детски упрямая линия губ.
Знакомо движенье, с которым девочка — он приучил слуг не бояться себя — с доверчивостью протягивает ему ладошку и знакомы ледяные градины, что набухают на ней от живого, могучего колдовства, также знакомого ему до последней эманации.
И тут магистр Дариус Меркар понимает по-настоящему.
Это не бред, не наваждение и не жестокая шутка богов.
Его возлюбленный сын, его драгоценный Ланиус, его солнце, его небосвод и последний глоток его воздуха, наконец вернулся к нему.
Магистр Дариус Меркар забывает, как дышать.
Он падает коленями в густую садовую траву, без жалости марая ею благородную белизну одеяний.
Не стыдится ни слуг, ни своих же свободных стражей.
Магистр Дариус Меркар простирает руки к потерянному сыну своему, заключённому в тело маленькой раттус.
— Подойди, бедное дитя моё, и положи несчастную голову свою на грудь отцу.
Ланиус не подходит.
Он отступает на полшага назад, словно бы испугавшись, и оборачивается к бледной худой эльфийке, стоящей к нему ближе прочих.
— Мамае?
Как будто… ищет у неё защиты.
От кого? От собственного отца?
Магистр Дариус Меркар не может более ждать.
Он подаётся вперед, заключая дитя в свои любящие объятия.
Сын, должно быть, забыл их тепло в своём странствии, потому что он дёргается в сторону, стараясь вырваться.
Когда вырваться не выходит — сын принимается кричать, звать на помощь ту эльфийку, молотить кулачонками по его спине.
Его… успокаивает только затрещина.
Магистру Дариусу Меркару больно видеть своё дитя таким: испуганным, потерянным, с кровяной юшкою под носом.
Склонившись над сыном, он отсоединяет от его шеи уродливый рабский ошейник и бросает его в траву.
Кажется, та эльфийка, которую сын в безумии своём звал матерью, хватает ошейник трясущейся рукою.
А может она, как и прочие, так и остаётся на коленях.
Магистру Дариусу Меркару нет до них никакого дела.
Он с бережностью поднимает почти невесомое детское тело на руки.
— Пойдём со мною, мой бедный сын. Ты… ты очень долго шёл домой, мой Ланиус. Твой разум плутает ещё в тумане, но… я рядом, моё дитя, и я помогу тебе вспомнить.
Вспоминать Ланиус не хочет.
Поначалу он бьётся в своих покоях, подобно пойманной да искалеченной жестоким уличным мальчишкой птахе, боящейся теперь всякой руки.
Не откликается на собственное имя.
Зовёт «мамае».
Та глупая горничная мешает ему вспомнить, мешает самим фактом своего никчёмного существования.
Потому магистр Дариус Меркар избавляется от неё.
Когда он показывает Ланиусу то, что от неё осталось, сын не кричит больше, лишь подвывает тонко-тонко, будто котёнок в холщовом мешке, понявший уже, что ему одна дорога — в быстрые воды реки Минантер.
Магистру Дариусу Меркару снова отчаянно жаль сына, но он знает: так правильно.
Магистр Дариус Меркар оказывается прав: тремя днями позже он впервые слышит от этого Ланиуса — нового Ланиуса, чудом вернувшегося к нему — тихое-тихое, но всё же сказанное вслух: «Мой возлюбленный отец».
Это победа, это первая настоящая победа в сражении за его разум, но её недостаточно.
Сыну… мешает его тело.
Тело девчонки-раттус, совсем не похожее на то, что было у него раньше, там, за гранью смертности.
Магистр Дариус Меркар решает помочь ему родиться заново.
Он начинает с ушей.
С нелепых, острых и длинных ушей, которые не спутать с человеческими, с ушей, которые станут первым и главным аргументом «против», когда он снова представит Магистериуму своего сына.
Они, конечно, не будут рады, но… разве есть ему дело до тупоумного дурачья, что способно только пировать, совокупляться и сражаться друг с другом за осколки былого величия, украденного у других?
Они пошумят, как стая ленивых раскормленных чаек Портового города, а после вновь займутся своею суетою.
Они… они признали даже сына магистра Тилани, объявившего себя дочерью!
Признают и его дитя, что воротилось к нему с того света.
Магистр Дариус Меркар помечает уши едва приметными метками, по которым потом пойдёт скальпель, и решает всё же закрепить результат магией крови, сделав изменения необратимыми.
Ему ведь… придётся работать не только с ушами.
Он знает: тело раттус так же сложно, как и человеческое, а различия меж мужчиной и женщиной не ограничиваются формою половых органов.
Их он, впрочем, меняет тоже.
Пластает-сшивает заново, почти не применяя одурманивающих зелий: рождаться всегда больно.
Собирать же ушедшее по крупицам и обломкам костей — кропотливый труд.
Магистр Дариус Меркар не торопится.
Бережно сверяется с каждой картиной и каждой фрескою, запечатлевшей Ланиуса, а пуще того — с собственной любовью да памятью.
Чуть вытянуть кости.
Исправить линию челюсти.
Отрезать ненужную, отчего-то начавшую набухать грудь.
Ему приходится делать перерывы на недели, а то и на месяцы: его драгоценному сыну нужно время, чтобы прийти в себя.
В перерывах меж процедурами он подолгу говорит с сыном, рассказывая ему, какой цвет мантий он предпочитал там, в ушедшей жизни, и по каким улочкам любил гулять.
Он учит его держать посох и учит плести чары. Это не получается легко: из-за изменений многие каналы его тела оказались перебиты и затворены магией крови, сделавшись бесполезными, почти как у калеки.
Магистру Дариусу Меркару хотелось бы избежать этого, хотелось бы, чтобы сын его снова поражал Коллегию своим мастерством, но разве это… не соразмерная плата за жизнь?
Ланиус не спорит.
Он слушает.
Он делает, как велено.
Он читает много, запоем, требуя себе всё новые и новые книги.
По истории, по философии, по чародейскому ремеслу.
Те, что читал ранее и совсем новые — ему особенно полюбились проекты люцернов и последние монографии о культуре и религии древнего Элвенана.
Магистр Дариус Меркар горд своим мальчиком: речи магистра Павуса вдохновляют и его тоже, а что до Элвенана — разве не похвально для всякого мыслящего знать утробу, из которой он вышел?
Магистр Дариус Меркар всегда поощрял любознательность в своих студентах.
Ланиус узнаёт друга собственного детства, самого уже дважды ставшего отцом, и продолжает говорить с ним даже тогда, когда тот, побледнев, отшатывается от него — нет, от самого магистра Дариуса Меркара! — в отвращении и ужасе.
Ланиус с утешением обнимает его.
Он смотрит внимательно-внимательно, чуть склонив коротко стриженую голову, так же, как и раньше.
Только вот… взгляд у него временами становится чужим.
Как… как у хищного зверя, которому выдрали клыки, вырвали когти и посадили на цепь.
Наверное, это из-за нечеловеческой радужки, которая светится в темноте, как у зверей, и экспериментировать с которой магистр Дариус Меркар просто не решился.
Не из лености, нет: любые манипуляции с таким нежным органом, как глаза, легко могут закончиться слепотою, и… разве ж должно отцу калечить собственное любимое дитя?
Ему — им обоим — и так придётся, по всей видимости, смириться с тем, что Ланиусу никогда не зачать детей собственных.
Магистр Дариус Меркар порою ненавидит себя за несовершенство разума, но он всё же решает повиниться перед сыном за это упущенье.
Ланиус не говорит ничего.
Не меняется даже в лице.
Он понимает его, как понимал бы любящий сын.
Однако магистр Дариус Меркар чувствует: в ребёнке его что-то сломалось.
Ему больно за Ланиуса, но магистр Дариус Меркар — всего лишь человек, а не всемогущий древний бог.
Он может лишь смотреть на то, как его бедный сын идёт в свою мастерскую.
Наверное, это странно, но после возвращения с того света Ланиус, никогда не державший в руках кисти, полюбил рисовать, особенно в минуты душевного волнения или тоски.
Правда, рисует он всякий раз одно и то же.
Нагую девушку-эльфийку с аккуратной грудью и длинными чёрными волосами, которая, раскинув руки и запрокинув голову, стоит где-то в Арлатанском лесу, а над головою её беснуются струи воды, текущие из ниоткуда и уходящие в никуда.
