Последние всполохи пламени

      Мир перестраивал себя сам несчётное количество раз. Никто больше не помнил имён тех, кто его создал, кто разрушал, кто возвращал к жизни. Мир не подчинялся больше ничьим законам. Люди, что теперь мнили себя его хозяевами, не имели опоры даже в собственной природе. Хаос, неизвестно как, но упорядоченный, зацикленный сам на себе, не несущий больше ни красоты, ни уродств. Ни смысла.       Мелькор не был разочарован. Это жалкое пространство ждало его, ведь в материи Арды рассеяна его сила. Мир состарился и утомился, но стал наивнее. И то, что осталось от былого, будет проще перекроить. А если потребуется — разрушить до самого основания. Но есть ли теперь смысл и в этом? То, что внутри тлело стремление завершить начатое, навевало тоску.       Луна не изменилась. Недолго ей осталось. Поднявшаяся к центру небосвода, она бросила свой бледный луч сквозь сплетённые голые ветки. Мелькор поднял руку, перекрывая свет.       Тёмный вала не смог ни создать свет, ни подчинить себе. В этом глупом мире без света нет тени. Без света нет возможности видеть. Абсолютное ничто Мелькор прочувствовал сполна. Но разве лучше сырость и серость этой ночи? Ответом послужило лишь глухое уханье совы.       Смотреть на свою руку оказалось занимательно. Пять пальцев, широкая ладонь. Пять. Широкая. Количество, признак протяжённости. Почти забытые явления. В ничто и нигде оставалось только субъективное ощущение «я», несущее отголоски чувств, знаний, намерений. Воспоминаний. Без времени «я» находится в них всегда и никогда. Во всех сразу и ни в одном. Но наличие материи и пространства теперь казалось наказанием. В пустоте он хотя бы не был одинок внутри своего сознания.       Созерцанию собственной кисти Мелькор посвятил с десяток минут. По очереди опускал пальцы, отмечая, как под кожей выступают сухожилия. Едва различимая тень в бесцветном сумраке, обозначающая движение. Импульс от мозга молниеносно нёсся к конечности, стоило проявить неосознаваемую волю. Неприятностью оказалось то, что рука затекает. Хотя как она может затечь, если кровь наоборот стекла по венам вниз? Ощущения так похожи. Думая о разных реакциях тела, Мелькор вспомнил тысячи вариаций — всё, что чувствовал и не чувствовал за время во плоти и вне её.       Слабость вновь обретённого существования в трёхмерном пространстве даже не вызывала злости. Телу нужно было время и источники, чтобы вернуть прежнюю форму. Мелькор устало откинулся на ствол дерева, ударившись затылком и тяжело вытянул ноги, оставляя пятками бороздки в ковре подгнившей и влажной листвы. Но руку не опустил.       Присутствие маячило на периферии зрения. Покалывало левую сторону тела. Сухой хруст коры под волосами сопроводил поворот головы. Мелькор не уловил движение в непроницаемой гуще леса, но расположение объекта было очевидным. Что-то медленно приближалось. Кто-то.       Спустя несколько ударов сердца невысоко от земли редкие лунные лучи начали по очереди отсекаться и возвращаться. И когда бесплотный гость оказался совсем близко, можно было разглядеть, что он представляет собой сгусток чёрного дыма. Тонкий, растянутый в длину едва ли на пять дюймов. Тьма, не пропускающая ни частички света. Взгляд тонул в ней, она притягивала, звала. Мелькор знал её. Он сам был наполнен ею.       Дым окутал пальцы всё ещё поднятой руки. Почти неощутимая вибрация пронеслась до локтя. На мелких чёрных завитках засветились редкие огненные искры. Они едва жгли, но от них по ладони словно тёк раскалённый металл. Живая и ласковая чернота огибала каждый палец, не прекращая движения. Когда она ускорялась, искры растягивались в линии, а когда замедлялась — размеренно мерцали в ритме сердца.       Эту ëala Мелькор узнал бы из тысячи тысяч.       — И я рад тебя видеть.       Дым перетёк на запястье, обернулся вокруг него чёрным с золотом браслетом и спустился вниз по предплечью, рисуя петлю. Горячо. Мелькор пропустил сквозь него пальцы, коснулся кожи и усмехнулся: он погладил сам себя.       Это всё, что от него осталось? Как жаль. Как глупо. Пришлось лишь обречённо прикрыть веки и воскресить в памяти образ. Но жжение прекратилось.       Мелькор опустил руку и открыл глаза. Над ним, перекрывая луну, возвышалась тень, ограниченная слабым, но огненным свечением. Знакомый тонкий силуэт с изящным изгибом талии. Сила, что раньше читалась в образе, испарилась без осадка. То, что должно было быть волосами, парило длинными крупными волнами, словно в воде. Жаль, что в таком виде они не имели цвета и их нельзя было пропустить сквозь пальцы.       Мелькор ведь почти это почувствовал, когда дым касался его ладони. Он помнил, как расчёсывал огненно-рыжие пряди, как они ниспадали на спину, мягко закручиваясь к концам ниже лопаток. Как щекотали щёки и грудь, когда его майя был сверху и склонялся для поцелуя, до боли стискивая Мелькора в себе. Как струились по бёдрам, когда ласкал ртом.       Силуэт не исчезал и не двигался. Лишь пламя становилось тусклее. Какое у него было бы выражение лица? Улыбался бы он хищно и пленительно или в обиде и гневе кривил губы? От невозможности разглядеть золотые глаза и тонкий профиль неприятно щемило в груди.       Мелькор протянул руку. Почему же он не дождался? У него не было выбора. Злило, что он не сядет рядом, не положит голову на плечо, не заговорит, а после не отдастся, как отдавался бессчётное множество раз.       Сотканная из тьмы рука потянулась к Мелькору. Едва ощутилось касание кончика пальца, как вдруг дым рассыпался искрами, и они померкли, впитавшись в гнилую листву. Ни тени, ни света. Вала уронил ладонь на лоб и потёр глаза. Всё закончилось.       Времени не должно существовать. Одна из причин — именно оно сделало возможным падение Властелина Колец. Этого не могло не случиться. Как ни парадоксально, утрата контроля выросла из ставшей ещё более маниакальной потребности контролировать. Так воображение некогда великого мастера замысла утратило гибкость. Трагическая одержимость господством — и ни единого сдерживающего элемента. Быть может, именно это и стало решающим. Время без Мелькора, время с самим собой. Хотелось верить, что он не стремился бы стать единоличным властителем мира, если бы они могли править вместе. И как же безрассудно было сосредоточить свою силу в одном предмете.       Мелькор сидел с закрытыми глазами и безуспешно пытался думать о другом. Час, может, больше. Он не двигался, даже когда по ноге поползло знакомое жжение. Перетекло на живот и сконцентрировалось у сердца. Вала со вздохом опустил голову и легко подул. Искры разошлись всполохом, но быстро вернулись в дым. Мелькор положил руку на грудь, погрузив её в горячую темноту. Жжение потянулось вверх, обвило шею, будто оставляя колючие поцелуи. Утративший форму сгусток зла ласков к воплощённому злу?       — Майрон, что же ты с собой сделал?