Ich habe Angst

      Всё решено заранее и за нас: ты глядишь на чрезмерно разодетых советников, на наглых крестьян в часы приёма, на кузнецов и торговцев, на слуг и рыцарей — я смотрю на тебя, и иногда, на совсем краткий миг, больше ничто не имеет значения. И мне безразлично, что шепчут длинноносые представители знати: «Ублюдок», «Без роду и племени», «Любопытно, как он ублажает короля, чтобы держаться у позолоченной миски?» Я не ем с твоих рук, но пью вино из твоих серебряных кубков, когда ты ночами снимаешь мантию и корону и размещаешься у камина, когда блики танцуют в твоих карих глазах. Когда ты всего лишь Махтрих, темноволосый мальчишка, который слишком устал.       Я избранный, которому позволено находиться так близко: хорошо для удара, далеко для поцелуя, но могу лишь задеть твоё плечо, устраиваясь рядом, лишь затаиться, как жалкая тварь, в тени твоего солнца. Последний, нищий племянник седеющего бургграфа, приближенный молодого короля, с детства отмеченный шрамом прямо на левом запястье — знаком подземного змея, бога злых колдунов. Что бы сброд ни шептал, я обделённый магией. Не владеющий ни науками, ни мечом, твой бесполезный Линтхарт, безнадёжно влюблённый дурак.       Зачем ты держишь меня рядом с собой?       Сейчас я снова составляю тебе компанию в грязной темнице, пока хмурые стражники с нечеловеческим блеском в глазах выбивают правду из пойманного шпиона. Я складываю на груди руки и наклоняю голову у самого входа в камеру, наблюдаю сосредоточенно и брезгливо. «Да здравствует король, долгих лет королю». Откашляв слюну вместе с кровью после удара под рёбра, в цепях и на коленях, изменник встречается со мной взглядом, и совершенно безумная, багровая ухмылка растягивает его сухие, пергаментные губы, но на секунду, и, кажется, только я успеваю это заметить, ведь пленника тут же безжалостно колотят по лицу, и голова качается, словно у ветхого пугала.       — Я щедро дарую тебе шанс на спасение, — бросаешь ты бесстрастно, надрессированно, соответствующе титулу. — Признайся, кто за всем стоит, или будешь подвешен на площади и оставлен на воронье пиршество.       Невольно я представляю себя в смердящих лохмотьях, привязанного к столбу на глазах у ликующего люда, у худшей падали, с посмертно распахнутым ртом и выклеванными глазами, и едва не вздрагиваю.       Ты приказываешь лупить снова, и снова, и снова, пока каменный пол не становится липким, пока слова окончательно не превращаются в булькающие хрипы, пока омезрительнейше не трескаются кости. Два года ты хватаешься за все нити, способные привести тебя к ускользающим главным врагам, бессовестно сеющим смуту, готовящимся отнять твою власть, грезящим твоей отсечённой головой у их пыльных сапог, и отчаянно не преуспеваешь. Шпион не произносит ничего, кроме уймы проклятий вроде «Катись в преисподнюю». Ты небрежно даёшь отмашку кистью и удаляешься.       Глупца казнят на рассвете.       Я чувствую, что ты рядом, почти под кожей, и мне нестерпимо жутко. Собственный грех ярко горчит на кончике языка, но я так люблю тебя, Махтрих, что стал жестоким, ведь у меня нет сердца, ведь оно всегда будет принадлежать несведущему тебе.       Ночью ты ждёшь меня на эркере; луна серебрит верхушки древнего леса, а ветер сквозь щели окон воет низко и страшно. Ты улыбаешься с ямочками на щеках и говоришь:       — Даже не знаю, как бы я здесь без тебя не спятил.       И я расплываюсь в ответ почти не фальшиво.       Ты больше ничего не добавляешь и не делаешь, и мне мерещится, что звёзды рыдают; небо такое же синее, почти чёрное, как твоя туника. Я хотел бы родиться твоим младшим братом; я никогда не признаюсь, что клеймо на запястье не символ, ниспосланный высшим существом, а затянувшаяся рана, оставленная мне дядей, что на животе и спине у меня ещё больше уродливых шрамов; я не понимаю, зачем так с тобой поступаю. Синяки под твоими глазами выдают то, как тяжело тебе даётся бремя, что ты несёшь с высоко поднятой головой, но ты всегда мне улыбаешься.       У меня в рукаве кинжал и пузырёк яда в кармане — два положенных мне варианта. Всё для тебя, мой король, моя жизнь, величайшее богатство, что я могу предложить тебе. Если бы я только осмелился, если бы не тянул все эти месяцы, если бы не кричал себе и дяде, что ещё не время, что не нашлось подходящего случая.       И я не знаю, что совершил бы, если бы не был трусом. И нет для меня никакого пути обратно: отступников не прощают и самые добрые повелители.       Весь замок спит, в твоих покоях мы совсем одни, и тишина разжигает во мне адское пламя.       Я незаметно поправляю рукав. Если бы ты хоть раз раздел меня, то разоблачил бы коварнейшего из ренегатов, но ты не трогаешь меня и пальцем и не понимаешь, что дышишь у кромки смерти, что мы есть стороны странной разменной монеты.       Я отступаю, чтобы сбежать от твоих стен, чтобы избавить себя от выбора, чтобы задохнуться от собственных мыслей там, где ты не увидишь. Но ты ловишь меня выше локтя и вынуждаешь повернуться к тебе — ты тёплый, неуверенный, сильный, ты глубже, чем под моей кожей, — вполголоса просишь быть рядом ещё немного, и я с сомнением различаю в выражении твоего лица что-то новое.       Долг затягивается тугим ремнём на моей шее. Убить или поцеловать?       Твоя кисть опускается ниже, невесомо лаская запястье, и что-то громко стучит у меня в пустой груди. Твой взгляд повторяет надрывное «Не уходи», и стекло за твоей спиной сотрясается от порывов. И я ошибся: это не звёзды, а я заплакал единственной крупной слезой, сорвавшейся по щеке и с подбородка.       Ты проводишь по её горячей дорожке большим пальцем свободной руки, хмуришься, сбитый с толку, нежный, словно с покорной дамой. Я не имел дело с женщинами; я никогда не заставал тебя с ними, но представлял, что если ты и касаешься их, то именно так. Ты заслуживаешь самого светлого, самого незапятнанного.       А я грубый, ужасный мужчина со сгнившей душой.       Выбор неминуем и невелик. Клинок или яд?       Заведя руку за спину, я позволяю кинжалу скользнуть в мою мелко трясущуюся кисть, подобно холодной змее — подобно верному другу. Рёбра ноют от внутреннего огня, а ты прижимаешь ладонь к моей груди, будто так сможешь услышать то, что я не произнёс.       Я достоин висеть на площади, перерезать себе глотку, быть скормленным диким собакам, но не стоять здесь с тобой. Ты заверяешь, что я тебе нужен, наивный в своей слепоте. Кинжал ощущается чужим и тяжёлым, и я так люблю тебя, что хотел бы возненавидеть.       Сегодня я выбираю поцелуй.