Скачки на диком западе

Дикий запад. Штат Техас. Бандера.  Ты путешествовала с рюкзаком по штатам,  будучи бродячей певицей, и сама забыла, как сюда добралась. Аутентичный старый городок, получивший прозвище «Ковбойская столица мира». И не просто так.  Если оглядеться - повсюду можно увидеть прекрасных лошадей, привязанных к деревянным балкам магазинов и салунов, где для парнокопытных друзей специально отведены места с водой и сеном рядом.  Ты остановилась у одного из салунов, оглядела лошадей рядом и зашла внутрь. Тебя недружелюбно встретил запах пота, дешевого виски, который, наверняка, бодяжили водой, и курева. Ты огляделась по сторонам, отмахиваясь от пелены дыма сигар, и сделала шаг к барной стойке.  За столиками сидели мужчины в ковбойских шляпах, пили пиво, играли в карты или домино, громко ругаясь друг на друга. За барной стойкой было спокойнее: один из мужчин уже спал, пуская слюни на дерево, а один, с шрамом в уголке губ, сидел и потягивал виски из бокала.  Ты села за барную стойку через стул от здорового мужчины, чье лицо было наполовину прикрыто стетсоном, и повернулась к бармену: усатому мужчине за 50, в рубашке с коровьим принтом и кожаной портупее.   — Здравствуйте. Подскажите пожалуйста, где тут можно переночевать? Может какой-то отель есть неподалеку? — вежливо спросила ты, легонько улыбаясь старику.  Тот усмехнулся и посмотрел на тебя. — Нет тут такого. Зато есть другой вариант. — бармен-владелец повернулся к мужчине, на шрам которого пал твой взгляд, как тольк ты вошла в бар. — Э, Тоджи. Ты уже год как вдовец. Место есть. Подлый скунс или примешь малышку? Мужчина вздохнул и поднял голову. Его пронзительно-зеленые глаза впились в тебя, словно прожигая в тебе дыру. Бар замолчал и устремил взгляды на Тоджи. Тот достал сигарету, зажал между губами и закурил.  — Пущу. Не дождетесь — хрипло прорычал он, выдыхая дым и отрывая от тебя взгляд. — Как зовут то тебя, чувиха?  — Оу, спасибо большое! Меня зовут Хишиго. Можно просто Хиши! — радостно сказала ты, глядя на мужчину с легкой улыбкой. Бар выдохнул, кто-то разочарованно хмыкнул, кто-то вернулся к картам, потеряв интерес к спектаклю. Только старик бармен довольно хлопнул ладонью по стойке, отчего зазвенели стаканы. — Доброе дело, Тоджи! — прогудел он. — Первая выпивка за счёт заведения, крошка Хиши. Тоджи даже не повернул головы. Он сидел, положив локти на стойку, и смотрел прямо перед собой, в зеркало за спиной бармена, где отражалась ты - маленькая, чумазая от дорожной пыли, с рюкзаком, который явно видел виды. Он был крупным. Даже сидя это чувствовалось. Широкие плечи, обтянутые мятой рубашкой, тёмный жилет, расстёгнутый на верхние пуговицы, и та самая кобура, которую ты заметила не сразу - револьвер висел низко на бедре, потёртое дерево рукоятки тускло блестело в полумраке. — Хишиго, — прорычал он, пробуя имя на вкус, словно плохой виски. — Что за имя такое? Индейское? — Моя мама называла меня так, — просто ответила ты, присаживаясь удобнее на высокий стул. Он скрипнул под тобой. — Это значит «Ласточка». Тоджи хмыкнул и, наконец, повернул к тебе голову. Вблизи шрам у губ оказался ещё заметнее: тонкая темная ниточка, которая придавала его лицу насмешливое, чуть хищное выражение, даже когда он не улыбался. — Ласточка, значит, — повторил он. — А ворону под шляпой не держишь? Пой. Раз певица. Или просто так носишь с собой гитару? Это был не вопрос. Это был приказ или, скорее, проверка. Бар снова затих. Кто-то даже отложил карты. Ты огляделась. Потный зал, прокуренные стены, тусклый свет керосиновых ламп, мужчины, чьи лица обветрили прерии и виски. Ни одной женщины. Только ты. И этот Тоджи с зелёными глазами, который смотрел на тебя так, будто решал: то ли ты бриллиант, то ли очередная проблема, которую он подобрал на свою голову. Ты сделала глубокий вдох, пытаясь не закашляться от табачного дыма, и поставила рюкзак на пол. Гитара у тебя с собой была, но настраивать снова долго. — Без музыки? — усмехнулся кто-то из-за спины. Ты проигнорировала. Посмотрела прямо в эти зеленые глаза, которые, кажется, видели слишком много дерьма в этой жизни, и запела. Тихо сначала. Старую балладу, которую слышала еще в детстве от матери. Про дороги, про потери, про то, как ветер уносит имена. Твой голос заполнил прокуренный зал, пробираясь сквозь кислую вонь дешевого виски и мужского пота, оседая где-то под потолком, среди копоти от ламп. Когда ты закончила, в баре повисла тишина. Даже мухи, казалось, перестали жужжать над липкой стойкой. Тоджи смотрел на тебя не мигая. Пальцы, сжимавшие стакан с виски, побелели. — Черт возьми, — выдохнул бармен и первым нарушил тишину, наливая тебе что-то мутное в граненый стакан. — Лучший виски, крошка. Ты это заслужила. А потом зал взорвался. Кто-то свистел, кто-то стучал кружками по столам, требуя добавки. Только Тоджи молчал. Он медленно поднял свой стакан и опрокинул в себя остатки виски. — Ласточка, — прорычал он, поднимаясь. Ростом он оказался под два метра, и ты почувствовала себя совсем маленькой. — Пошли. Покажу, где ночлег. Он бросил несколько монет на стойку, нахлобучил шляпу поглубже и, не оборачиваясь, направился к выходу. Тебе ничего не оставалось, как схватить рюкзак и бежать за ним, ловя на себе одобрительные взгляды ковбоев. Улица встретила прохладой и запахом сена. Луна висела над Бандерой огромная, желтая, как тот самый подозрительный виски. Лошади у салуна фыркнули, провожая вас взглядами. Тоджи остановился возле пегого мерина, отвязал поводья и легко, по-звериному ловко, вскочил в седло. Сверху вниз он посмотрел на тебя из-под полей шляпы. — Пешком пойдешь, — сказал он, но это прозвучало скорее как вопрос. — Я с Аризоны сюда пешком дошла, — пожала плечами ты. — Пару кварталов как-нибудь осилю. Он хмыкнул. Протянул руку. — Хватит болтать. Лезь. Ты замерла. Протянутая ладонь была широкой, в мозолях и цыпках, но в ней чувствовалась странная надежность. Лошадь под ним переступила с ноги на ногу и всхрапнула. — Давай, Ласточка, — голос его звучал хрипло, почти устало. — Не съем я тебя. Место мое пустует год. Жене моей, царствие небесное, ты бы понравилась. Тоже пела, бывало. Ты взялась за его руку, и он одним движением вздернул тебя в седло, усадив перед собой. От него пахло лошадьми, табаком и чем-то горьковатым, терпким.  Наверное, той самой жизнью, что потрепала его не меньше, чем тебя. — Держись, — буркнул он тебе в самое ухо, и конь тронулся с места. Бандера проплывала мимо: темные витрины магазинов, спящие салуны, пара пьяных, что горланили песни посреди улицы. Тоджи правил молча, и ты чувствовала спиной тепло его широкой и мощной груди. — Тоджи - это сокращенно? — спросила ты, чтобы нарушить тишину. — Тоджи. Тоджи Фушигуро я, — ответил он после паузы. — Красивое имя. — Имя как имя, — отрезал он, но как-то без злости. Домик оказался на отшибе, у самого края городка. Небольшой, деревянный, с верандой и покосившимся забором. Тоджи спрыгнул первым, потом помог слезть тебе, придерживая за талию. — Заходи, — кивнул он на дверь. — Вода в баке на заднем дворе, можешь ополоснуться. Комната направо. Там всем можно пользоваться. В тусклом свете луны ты увидела, как дрогнули его губы возле шрама. — А ты? — спросила ты. — Посижу тут, — он опустился на ступеньку веранды и достал сигарету. — Привыкну, что в доме не пусто. Ты зашла внутрь. Маленькая гостиная, грубая мебель, на стене - выцветшая фотография женщины с печальными глазами. Пахло деревом и пылью. Комната направо оказалась аккуратной: узкая кровать, покрытая лоскутным одеялом, комод, на нем гребень и засушенный цветок. Ты присела на край кровати и выдохнула. За окном чиркнула спичка, значит Тоджи закурил очередную. После душа ты вышла на веранду, чувствуя, как влажные волосы холодит ночной воздух. Лицо горело после умывания ледяной водой из бака, а старая мужская рубашка, которую ты нашла на гвозде в сенях, болталась на тебе как платье, доставая почти до колен. Тоджи даже не обернулся. Он сидел на ступеньке, развалившись, вытянув длинные ноги в пыльных сапогах. Лунный свет играл на стеклянной бутылке в его руке. — Садись, — бросил он, не глядя, и хлопнул ладонью по доскам рядом с собой. — Не кусаюсь. Уже говорил. Ты присела рядом, подобрав босые ноги. Доски веранды были еще теплыми, ведь за день накалились на техасском солнце. Он протянул тебе бутылку. Пиво было паршивым, теплым и горьковатым, но ты сделала глоток, потому что отказываться было глупо. И потому что хотелось пить. — Хорошо поешь, — неожиданно сказал Тоджи, глядя куда-то в темноту, где угадывались силуэты гор. — Где научилась? — Мать учила. Она пела в церкви, когда я маленькая была. Потом в салунах, когда отец нас бросил. Тишина повисла между вами, густая и тягучая, как тот самый виски в баре. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответила другая. Цикады стрекотали так, что закладывало уши. Тоджи забрал у тебя бутылку, сделал долгий глоток и снова протянул тебе. — А как сюда попала? — Не помню, — честно призналась ты. — Была в Оклахоме. Или в Нью-Мексико. Потом очнулась - иду по дороге. Рюкзак за спиной. А вокруг Техас. Он хмыкнул и покосился на тебя. В темноте его глаза казались почти черными, но ты знала — на самом деле они зеленые, как молодая трава весной. — Странная ты, Ласточка. — Это плохо? — Не знаю, — он пожал плечами. — Моя жена... она тоже странная была. Хорошая, но странная. Из Чарльстона приехала, с востока. Думала, тут розы растут. А тут койоты воют и пыль столбом. Ты молчала, боясь спугнуть его откровенность. Пиво горчило на языке. — Год уже, — продолжил он глухо. — А я все сижу тут по вечерам. С собакой разговариваю. — А где собака? — Сдохла. Месяц назад. Ты фыркнула. Сама не ожидала от себя. Тоджи повернул голову и вдруг,  впервые за весь вечер, улыбнулся. Криво, из-за шрама, но улыбнулся. И лицо его сразу стало другим. Моложе, что ли. Исчезла эта вечная усталость, застывшая в складках у рта. — Смешно тебе, да? — спросил он без обиды. — Нет, — ты мотнула головой. — Просто... ты не похож на человека, который с собакой разговаривает. Скорее на того, кто отдает приказы и ждет, пока их выполнят. — А, — он откинулся назад, опершись локтями о верхнюю ступеньку. Бутылка снова перекочевала к тебе. Пива оставалось на донышке. Ты допила и поставила пустую тару между вами. — Тоджи, а почему ты согласился пустить меня? Правда? Он молчал долго. Так долго, что ты уже решила, что не ответит. Потом он достал сигарету, прикурил, и красный огонек осветил его лицо на секунду. — Глаза у тебя, — сказал он наконец. — Как у неё. Усталые, но живые. И поёшь так же... будто душу наружу выворачиваешь. Я таких людей боюсь, Ласточка. Потому что рядом с ними сам живым становишься. А это больно. Ну и не принято тут путникам отказывать. Он затянулся и выдохнул дым в звездное небо. — Но жить без этого - еще больнее. Где-то вдалеке заржала лошадь. Ветер донес запах полыни и чего-то сладкого, может, цветущего кактуса. Ты сидела на ступеньках старого дома на краю Бандеры рядом с незнакомым мужчиной, который вдруг перестал быть незнакомым. — Тоджи, — позвала ты тихо. — М? — Спасибо. Он ничего не ответил. Только протянул руку и накрыл твою ладонь своей - большой, теплой, чуть шершавой. И выдохнул. Так и сидели. Молча. Пока луна не ушла за горизонт, а цикады не устали стрекотать. ______________________________ Внутри дома было душно, и Тоджи распахнул все окна, впуская ночную прохладу. Он принес еще пива - холодного, из погреба, и теперь оно казалось невероятно вкусным. Вы сидели на полу в гостиной, прислонившись спинами к дивану, и говорили. Говорили о всякой ерунде. О том, как пахнет дождь в прерии. О том, что звезды в Техасе ближе, чем где бы то ни было. О том, что его лошадь - упрямая скотина, но лучшего друга не сыскать. Ты рассказывала про города, которые видела, про людей, которые встречались на пути, про песни, которые так и не были дописаны. Пустые бутылки выстраивались в ряд у ног. Твой язык начал заплетаться, а мысли путаться. Голова стала легкой, почти невесомой, а тело тяжелым и расслабленным. Ты смеялась над каждой его шуткой, даже над теми, что были совсем несмешными. — Тоджи, — ты повернулась к нему и уставилась внимательно, изучающе. — А знаешь что? — Что? — он допивал очередную бутылку, расслабленно откинув голову назад. — Ты очень красивый мужчина. Он поперхнулся пивом. Закашлялся, утирая подбородок тыльной стороной ладони. — Чего? — Красивый, — повторила ты твердо. — Я когда в бар зашла, сразу тебя заметила. Думаю: "Ого". А то сосед спит, слюни пускает. А ты сидишь такой... ну, понимаешь. — Не понимаю, — хрипло сказал Тоджи, но в голосе появилась какая-то новая нотка. — Мужественный, — продолжила ты, загнув палец. — Настоящий. Шрам этот... он тебе идет, знаешь? Не портит, а делает... таким... опасным. Возбуждающим. Последнее слово повисло в воздухе. Тоджи замер. Очень медленно поставил бутылку на пол. Повернул голову и посмотрел на тебя уже не как на заблудившуюся пташку, а как-то иначе. Глаза его потемнели. — Хиши, — голос его звучал низко, почти предостерегающе. — Ты пьяна. — Ну и что? — ты пожала плечами и подалась ближе. — Я пьяная, но не слепая. И потом... эти руки, — ты коснулась его предплечья, провела пальцами по выступающим венам. — Сильные. Надежные. Такими можно убить и не только… — Хиши, — повторил он, но не отодвинулся. — И глаза, — ты заглянула в них, оказавшись совсем близко. От него пахло пивом, табаком и чем-то таким мужским, отчего внутри все кипело, желая быть ближе. — Зеленые, как трава весной. Красивые. Грустные. Я хочу, чтобы ты перестал быть грустным. Хотя бы сегодня. Тишина. Тоджи смотрел на тебя так, будто решал сложное уравнение. Будто внутри него боролись разум и безумие. — Ты пожалеешь утром, — сказал он хрипло. — А ты не решай за меня, о чем я пожалею, — ответила ты и положила ладонь ему на щеку. Едва заметная щетина немного кололась, кожа под пальцами была горячей. — Я Ласточка. Сама решаю, куда лететь. Он закрыл глаза на секунду. Выдохнул. А когда открыл - в зеленой глубине плескалось то самое, от чего внутри все оборвалось. — Чертова певичка, — прошептал он одними губами. И поцеловал. Жестко, требовательно, властно. Так, как целуют мужчины, которые год провели в одиночестве и уже забыли, каково это - чувствовать тепло другого человека. Его рука скользнула тебе под рубашку, ладонь легла на поясницу, притягивая ближе. Пиво было забыто. Пустые бутылки покатились по полу, когда он, то ли случайно, то ли намеренно, смел их ногой, укладывая тебя на потертый ковер. Ковер оказался жестким, ворсистым, пах пылью и конским потом, но тебе сейчас было все равно. Ты чувствовала только его руки, его губы, его тяжелое дыхание. Поцелуй стал глубже, язык вторгся в твой рот уверенно, собственнически. Ты выгнулась навстречу, пальцы вцепились в его плечи, чувствуя каменные мышцы под тканью рубашки. — Хиши, — выдохнул он тебе в губы, и это прозвучало как молитва. Тоджи отстранился ровно настолько, чтобы стянуть с тебя эту дурацкую мужскую рубашку. Ткань зашуршала, зацепилась за голову на секунду, и вот ты уже лежишь перед ним совсем голая, только в трусиках и коротких шортиках, которые так и не сняла после дороги. Он замер. Глаза прошлись по твоему телу медленно, жадно, от шеи до живота. Свет луны, проникавший в распахнутое окно, серебрил кожу, делал ее почти светящейся в полумраке. — Господи, — прошептал он хрипло. — Какая же ты... Руки легли на твою грудь, и слова застряли у тебя в горле. Ладони у него были шершавые, горячие, пальцы грубые от постоянной работы с веревками и уздечками. Но сейчас они двигались удивительно нежно, изучая каждый изгиб, каждую выпуклость. Он мял твою грудь, слегка сжимая, перекатывая соски между пальцами, пока те не затвердели окончательно. — Чувствуешь, как дрожишь? — прорычал он, склоняясь ниже. — Ласточка моя... Язык коснулся соска, и ты дернулась, выгнувшись дугой. Он обвел его медленно, смакуя, потом втянул в рот, посасывая с такой жадностью, будто голодал целую вечность. Вторая рука тем временем скользнула вниз по животу, пальцы зацепились за край трусиков. — Тоджи... — выдохнула ты. Он поднял голову, и в лунном свете ты увидела, как горят его глаза. Шрам у губ дернулся в усмешке. — Что, Ласточка? Хочешь чего-то? Вместо ответа ты сама потянулась к его ширинке, но он перехватил твою руку. — Не торопись, — голос низкий, почти рык. — Сначала ты. Пальцы скользнули под ткань, нащупали влажную, горячую плоть, и он тихо зарычал, чувствуя, как мокро там, внизу. — Охренеть, — выдохнул он, двигая пальцами медленно, дразняще, находя самое чувствительное место, заставляя тебя вцепиться ногтями в ковер. — Какая же ты мокрая... Для меня? — Для тебя, — выдохнула ты, почти задыхаясь. — Вот и отлично. Он стянул с тебя и трусики, и шорты одним рывком, грубо, нетерпеливо, и ты осталась перед ним совершенно обнаженной, раскинувшись на потертом ковре в доме незнакомого ковбоя посреди техасской ночи. Тоджи опустился на колени, развел твои бедра широко, жестко зажав их своими огромными ладонями, не давая сомкнуть ноги. — Не дергайся, — приказал он. — Хочу тебя видеть. А потом опустился лицом между твоих ног. Первый же проход языком от входа до самого верха заставил тебя вскрикнуть, вцепившись пальцами в его волосы. Он двигался медленно, со вкусом, влизываясь в каждую складочку, в каждый миллиметр влажной, пульсирующей плоти. Губы сжимались вокруг клитора, язык входил внутрь, вылизывал, возвращался обратно, и снова, и снова. — Вкусная, — прорычал он прямо в тебя, и вибрация от голоса прошла электрическим разрядом по всему телу. — До одури вкусная. Могла бы предупредить, что у тебя тут мед, а не киска. Ты застонала, выгибаясь. Он зажал бедра сильнее, почти до боли, не давая тебе двигаться, полностью контролируя ритм, глубину, силу. Язык работал жадно, по-звериному, то широкими движениями снизу вверх, то короткими, быстрыми касаниями кончиком по самому чувствительному месту. — Тоджи, я... я сейчас... — Знаю, — он даже не оторвался от тебя, только голос глухой, искаженный. — Кончай. Хочу, чтобы ты кончила мне на лицо, слышишь? Хочу чувствовать твой вкус, пока ты будешь кричать на всю Бандеру. Рука его сжала твое бедро так, что останутся синяки, а язык нажал, вдавился, закружил быстро-быстро, и мир взорвался. Ты кричала. Действительно кричала, не в силах сдержаться, выгибаясь дугой, вцепившись в его волосы так, что он немного рыкнул от боли. Но Тоджи не останавливался. Он пил тебя, влизывался в каждую судорогу, рыча от удовольствия, чувствуя, как ты кончаешь, как тело выгибается под ним, как сжимаются мышцы вокруг его языка. Когда спазмы начали стихать, он поднял голову. Лицо его было мокрым, блестело в лунном свете, глаза горели диким, первобытным огнем. — Сладкая, — выдохнул он, облизывая губы. — Самая сладкая, Ласточка. Ты лежала, раскинувшись, не в силах пошевелиться. Только смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Тоджи, — прошептала ты. — Пожалуйста... Он усмехнулся, шрам дернулся. Поднялся на колени, медленно, не спеша, давая тебе время прийти в себя. Потом наклонился, поцеловал в живот, в грудь, в шею, поднимаясь выше. — Что, Ласточка? — прошептал он в твои губы. — Мало? — Мало, — выдохнула ты в ответ. — Очень мало. Он зарычал, прижимаясь всем телом, давая почувствовать, насколько же ему тоже не мало. Как сильно он хочет. Как долго ждал. — Тогда смотри, — прорычал он, стягивая с себя рубашку, открывая широкую грудь, темную дорожку волос, старые шрамы на боках, белесые следы от чьей-то пули или ножа. — Что ты со мной сделала, Ласточка. Он взял твою руку и положил себе на пряжку ремня. — Сама. Начала - сама и продолжай, — рыкнул он, нависая сверху. Пальцы дрожали, когда ты взялась за тяжелую пряжку. Металл был холодным, нагрелся только от его тела, и ты возилась с застежкой дольше, чем хотелось - слишком пьяная, слишком разгоряченная, слишком нетерпеливая. Тоджи не торопил. Стоял на коленях, опираясь одной рукой о пол рядом с твоей головой, и смотрел сверху вниз. Дышал тяжело, грудь ходила ходуном. В лунном свете его торс казался произведением искусства: широкие плечи, жесткая линия мышц, тонкие полоски шрамов на ребрах и груди. — Возись, возись, — прорычал он, когда пряжка наконец поддалась. — Люблю смотреть, как женщина меня раздевает. Ремень скользнул в стороны. Пуговица на джинсах тугая, не сразу. Молния резким звуком в тишине. Ты приподнялась на локтях, стягивая ткань вниз, но только до середины бедер, этого достаточно, чтобы он освободился из тесных штанов. Тоджи был большим, немного влажным от предъэякулята и готовым. Ты сглотнула, чувствуя, как снова разгорается внутри. — Нравится? — спросил он хрипло, и в голосе проскользнула усмешка. Вместо ответа ты села, придвинулась ближе, обхватила ладонью горячий, тяжелый, пульсирующий член. Он замер, перестал дышать. А потом ты опустила голову. Первый же проход губами заставил его зарычать. — Черт... — выдохнул он сквозь зубы. Ты взяла в рот медленно, чувствуя вкус: соленый, мужской, немного горьковатый. Язык скользнул по головке, обвела, надавила. Тоджи зарычал, пальцы вцепились в твои волосы, но не толкал, только сжимал, мелко дрожа. Ты двигалась неторопливо, вбирая глубже, потом отступая, играя с ним, дразня. Одной рукой гладила то, что не помещалось во рту, другой вцепилась в его бедро, чувствуя, как напряжены мышцы. — Ласточка, — голос у него сел, стал совсем низким, почти неузнаваемым. — Еще немного, и... Ты замерла, подняла глаза. Он смотрел на тебя сверху, и в этом взгляде было что-то такое, от чего мурашки побежали по спине. — Я хочу быть внутри тебя, когда кончу, — сказал он твердо. — Иди сюда. Он опустил тебя на спину легко, как пушинку, и ты снова оказалась на жестком ковре. Нога сама взметнулась вверх, когда он подхватил ее под колено и закинул себе на плечо, открывая тебя полностью. Ты влажная, горячая, и он видит это, и глаза его темнеют еще больше. — Господи, какая же ты красивая…— прошептал он. Рука скользнула в задний карман джинсов и он высунул оттуда презерватив. Зубами рванул упаковку, привычным движением надел, и все это время не сводил с тебя глаз. — Смотри на меня, — приказал он. — Хочу видеть твое лицо. А потом вошел. Одним толчком. Резко, глубоко, до конца. Ты вскрикнула, выгнувшись, вцепившись в его предплечья. Он замер на секунду, давая привыкнуть, приноровиться, но руки его дрожали, и по шее катился пот. — Боже... — выдохнул он. — Какая же ты узкая и горячая. Черт, Хиши... Он начал двигаться. Медленно сначала, глубокими толчками, растягивая удовольствие, заставляя тебя чувствовать каждый миллиметр. Нога на его плече не давала сомкнуться, и ты была полностью открыта перед ним. Беспомощная, мокрая, стонущая. — Тоджи... — простонала ты. — Знаю, — выдохнул он, ускоряясь. — Знаю, Ласточка. Его бедра вбивались в твои с размеренной силой, и старый дом скрипел в такт, и где-то за окном снова завыл койот, и луна заливала серебром два сплетенных тела на потертом ковре. Он двигался жестко, уверенно, как умеют только мужчины, привыкшие брать то, что хотят. Но в глазах его, когда он наклонялся, чтобы поцеловать, плескалась такая нежность, что у тебя перехватывало дыхание. — Певичка драная, — прорычал он в губы. — Моя Ласточка. Темп нарастал. Тоджи двигался быстрее, жестче, и каждый толчок отдавался в тебе волной жара, поднимавшейся от низа живота к самому горлу. Ты вцепилась в его плечи, ногтями оставляя следы на смуглой коже, и он только рычал в ответ. Глухо, зверино, подхватывая твой ритм, ускоряя его. — Тоджи, я сейчас... — прошептала ты, задыхаясь. — Кончай, — приказал он, и голос его сорвался. — Кончай со мной, Ласточка. Ты почувствовала, как он напрягся: мышцы на руках, на шее, на прессе каменными узлами. Его бедра вбивались в твои с какой-то отчаянной, почти болезненной силой, и когда волна накрыла тебя, ты услышала его низкий, рваный стон, вырвавшийся из самой глубины. Он кончил. Несколько секунд вы сидели неподвижно, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Потом Тоджи осторожно опустил твою ногу с плеча, медленно вышел, снял презерватив и куда-то кинул, тебе было все равно. Он смотрел на тебя. Лежащую на его потертом ковре, растрепанную, раскрасневшуюся, абсолютно счастливую. — Ну уж нет, — хрипло сказал он. — Такую женщину да на полу. Он подхватил тебя на руки легко, будто ты и не весила ничего. Ты обхватила его за шею, прижалась щекой к груди, слушая, как бешено колотится его сердце. Он пронес тебя через всю комнату, в спальню, где пахло деревом, сушеными травами и им самим. Кровать скрипнула, когда он опустил тебя на прохладную простыню. Сам лег рядом, притянул к себе, укрыл одеялом, в которое зарылся носом. — Замерзла? — спросил он, чувствуя, как ты дрожишь. — Нет, — прошептала ты. — Это ты меня так... Он усмехнулся, и ты почувствовала эту усмешку губами у себя на макушке. — Спи, Ласточка. Ты закрыла глаза. Его рука лежала на твоей талии, тяжелая, теплая, надежная. Пальцы иногда лениво гладили кожу, и от этого хотелось мурлыкать, как сытому котенку. — Тоджи, — прошептала ты сквозь сон. — М? — Тут хорошо. Он ничего не ответил. Только поцеловал в висок и прижал крепче. Утро пришло с петухами и солнечными лучами, пробившимися сквозь щели в ставнях. Ты открыла глаза и долго смотрела на незнакомый потолок, пытаясь вспомнить, где ты. А потом почувствовала его дыхание на своей шее. Теплое, ровное. И руку, по-прежнему лежащую на твоей талии. Ты повернулась. Тоджи спал, и во сне лицо его казалось моложе, спокойнее, ушла эта вечная хмурая складка между бровями, разгладились жесткие линии. Губы чуть приоткрыты, ресницы темные, длинные и красивый шрам в уголке рта. Ты протянула руку, кончиками пальцев провела по этому шраму, по щеке, по губам. Он не проснулся. Только вздохнул глубже и притянул тебя ближе. Ты лежала, слушая, как стучит его сердце, и думала. Думала о дорогах, которые еще не прошла. О городах, которые не увидела. О песнях, которые не спела. А потом представила, как встанешь, соберешь рюкзак и выйдешь за дверь. И он проснется один. Сядет на веранде с бутылкой пива. Будет смотреть на пустую дорогу, ведущую из Бандеры в никуда. И закурит. И будет сидеть так до ночи. Ты вздохнула и закрыла глаза. Никуда ты не поедешь. С тех пор ты больше никуда не уезжала. Были, конечно, попытки. Ты собирала рюкзак трижды. Первый раз через месяц, когда испугалась, что привыкаешь. Второй осенью, когда ветер погнал с севера первые холодные дожди. Третий через год, почти в годовщину, когда показалось, что пора. Каждый раз Тоджи молча наблюдал, как ты складываешь вещи. Никогда не просил остаться. Не мешал. Только сидел на крыльце, курил и ждал. А потом ты выходила, смотрела на него, огромного, неловкого, с этими вечно грустными глазами, которые зеленели на солнце, как молодая трава. Смотрела на его дом, где теперь пахло не только табаком и виски, но и твоими травами, твоими песнями, твоим смехом. Смотрела на лошадей в загоне, на дорогу, уходящую в прерию, на небо, такое огромное, что в нем можно было потеряться. И рюкзак сам собой опускался на крыльцо. — Ну? — спрашивал он, не оборачиваясь. — Никуда я не еду, — фыркала ты, садясь рядом. И он улыбался. Криво, из-за шрама, но улыбался той самой улыбкой, ради которой стоило остаться. В Бандере ты нашла работу в салуне, том самом, где познакомилась с ним. Пела по вечерам, и старик бармен говорил, что такого голоса в этих краях не слышали со времен, когда по дорогам еще ходили индейцы. А по ночам ты возвращалась в дом на краю городка, где на крыльце всегда горел свет. Тоджи женился на тебе через полгода. Свадьба была тихая, в той же забегаловке, где вы встретились, с парой бутылок виски, с песнями под гитару, с тостами от ковбоев, которые за эти месяцы стали тебе почти семьей. — Не сбежишь теперь, Ласточка? — спросил он тогда, надевая тебе на палец простенькое серебряное кольцо. — Куда ж я от тебя денусь, — усмехнулась ты. И не сбежала. Прошли годы. Ты пела в салуне, пока живот не стал слишком большим, а потом пела уже сыну те же баллады, что когда-то пела тебе мать. Тоджи построил новую конюшню, завел еще лошадей, и дом их больше не был заброшенным, в нем всегда пахло пирогами и сеном, и по вечерам из распахнутых окон лилась музыка. Иногда, когда ты сидела на веранде и смотрела, как солнце садится за горизонт, окрашивая прерию в багрянец и золото, ты думала о том дне. О том, как зашла в прокуренный салун с рюкзаком за спиной, усталая и потерянная. И о том, как один угрюмый вдовец со шрамом на губе посмотрел на тебя зелеными глазами и сказал: «Пущу». Ты улыбалась этим мыслям, и Тоджи, сидевший рядом, чувствовал твою улыбку, даже не глядя. — О чем задумалась, Ласточка? — спрашивал он. — О том, как хорошо, что я тогда забрела в твой Техас. Он молчал, потом накрыл твою руку своей, большой, теплой, шершавой, и сжал. — В наш, — поправлял он. А где-то вдалеке, за холмами, за прериями, за бесконечными дорогами, которые ты так и не прошла, ветер гнал пыль по пустым шоссе. Но здесь, в Бандере, в Ковбойской столице мира, у ветра не было над тобой власти. Потому что ты наконец-то прилетела домой. Конец