А снег идёт

      Московский темный двор с двумя высокими фонарями по разным концам улочки замело белым и мерцающим за одну ночь. Ребятишки уже скатали первых снеговиков, построили крепости, приготовили снежки. Особо ушлые, решив не ждать морозов, попробовали залить сугроб водой, чтобы получилась горка.       Горки не случилось. Зато случился выговор от дворника.       Свидетелем всей этой истории был Генрих, который стоял сейчас под фонарём, высоко задрав голову, и ловил лицом падающие хлопья снега. Некоторые снежинки попадали ему в глаза, и он морщился, но упрямо не шевелился.       Саша топтался рядом и смотрел не на высокое чёрное небо, а на него. Как снег тает на красных от холода щеках, как замёрзли кончики ушей, выглядывающие из-под шапки, как на губах застыла умиротворенная улыбка.       В Берлине иначе. Там снег ложился на дороги тонкими слоями, быстро таял, превращаясь в гололедицу или слякоть. Серое небо, чёрные деревья. Погода напоминала затянувшийся конец ноября. И так три месяца подряд, иногда меньше.       Поэтому снегопад до сих пор был целым событием, ради которого можно выйти на улицу посреди ночи и стоять так, не двигаясь, только жмурясь из-за снежинок на лице.       Иоганн не возражал, Саша тем более. Для него зима — это ещё одно время года. Осенью идёт дождь, зимой сыпет снег, весной листья растут, летом в квартире сидеть невыносимо. Может, просто привык и перестал обращать внимание на что-либо другое. Даже когда рисовал. Ставил внутренний штамп на картину "красиво", не чувствуя, красиво ли это на самом деле или нет.       А Генрих... Генрих чувствовал. Каждую песчинку этой жизни, каждую букашку. Показывал в открытую редко, но всё было видно. Как сейчас. Достаточно просто смотреть на него, ловить любую его реакцию и начинаешь вдруг видеть.       Саша шагнул к нему, снег под ногами звучно скрипнул. Генрих обернулся на звук, улыбка стала шире. На ресницах иней, нос красный. Вытащив руку из кармана, Саша дотронулся одними костяшками его щеки, пригладил.       — Замёрз?       — Нет, — он потянулся к руке, потерся. — Ну, почти нет. А ты?       — И я почти. Пойдём домой?       Во взгляде мелькнуло что-то загадочное, скорее похожее на наглость. Саша убрал руку, хотел было спрятать её обратно в карман, но у Генриха оказались другие планы. Он схватил его за запястье, качнулся назад, в сугроб, и утянул за собой, сваливая в пушистый снег.       Колючий холод набросился на открытые участки кожи, мелко-мелко щипая. Попало на лицо. Саша фыркнул, утирая о рукав комья снега, стрельнул в него глазами. Генрих, довольный своей выходкой, глянул в ответ и рассмеялся заливисто. Шапка съехала набекрень, снежинки осели в золотистых вихрях. Кое-где одежда уже пошла темными пятнами, пропитавшись влагой. Снег, почти мороз, а он смеётся.       Саша вздохнул. И сдался. Мгновенно и бесповоротно. Смотрел на него, радостного, и сам, не заметив, радовался.       Без причины, просто так. Потому что снег. Потому что почти мороз.       Потому что Генрих смеётся.       Наклонился, встречаясь с ним взглядом, и поцеловал улыбающиеся губы. Прямо посреди московского двора, под жёлтым светом уличного фонаря.       — Сушить всё сам будешь, — выдохнул он, отстранившись.       — Если поможешь всё это снять.       Саша хмыкнул. Поднялся, отряхиваясь от снега, подал ему руку.       — Помогу, не сомневайся.       Глаза напротив вспыхнули многообещающе. И эти всполохи согрели, отдались где-то внутри.       С фонарями, сугробами и с застывшей от неудавшейся горки водой на асфальте в тот же момент было покончено. Оба это знали.       В квартиру вбежали наперегонки, опьянённые зимой, холодом и друг другом. Смеясь, сталкиваясь локтями на лестничной клетке. Дверь только закрылась, как Саша уже оказался прижат к ней. Света не зажигали. Губы находили губы, руки стаскивали шапки, шарфы, пальто. Почти не отрывались друг от друга, собирая все углы в доме и оставляя после себя разбросанную одежду, пока добирались к всегда расстеленному дивану.       Генрих повалил его на простыни, припал сразу к шее. Губы холодные, дыхание — обжигающее. Саша вдохнул шумно, запрокинул голову, открывая горло. Руки зарылись в волосы. По телу пробежала дрожь, едва ледяные пальцы коснулись кожи. Тело само выгибалось навстречу этому опаляющему холоду, желало большего.       Скучал. Скучал по всему, по Генриху, хотя он всё это время был здесь.       Генрих целовал повсюду, кусал, не сдерживаясь, и тотчас проводил языком по месту укуса. Сжимал в объятиях до красных следов от пальцев, будто наконец дорвался. Ладони широкими мазками прошлись по бедрам, раздвигая. Саша притянул его к себе за шею, заглянул в глаза. В темноте комнаты они блестели ответной тоской по близости, по теплу. По нему, Саше.       Тишина сказала всё громче любых слов.       Он ткнулся в губы, будто забыв, как это делается. Провёл по ним языком, размыкая. Генрих выдохнул ему в рот, целуя глубже, не позволяя отстраниться, прижимая собой к потертому дивану. Последние границы размывались, движения губ становились всё смелее. Уже не просто поцелуй, а попытка наверстать когда-то упущенное.       Времени терпеть не осталось. Генрих вошёл без подготовки, осторожно, как мог. Саша задохнулся от боли, любви — от всего сразу. Сжав челюсти, подался сам, говоря молча, что можно. Голова шла кругом, ощущений стало слишком много. То быстро и резко, то замедляясь до размеренных толчков, чтобы прочувствовать каждое движение полностью. Саша прикусил костяшки пальцев, но тихие, влажные звуки всё равно прорывались. Отзывался, подстраивался, свободной рукой сжимал волосы на светлом загривке.       Генрих держал за бедра, впившись в них пальцами, и смотрел, смотрел, смотрел. Видел каждый задушенный всхлип, каждую мелкую дрожь в теле. Ловил взглядом всё, впитывал без остатка.       Когда почувствовал, что Саша уже близко, наклонился к нему, убрал руку от лица и, не дав опомниться, впечатался в губы поцелуем. Толкнулся сильнее, до конца, ловя ртом его стон, смешивая со своим.       Рассыпаясь вместе на куски.       За замершим окном ещё падал снег.       Уже не так крупно и плавно. Танцевал, кружил в воздухе, искрился в ночи. Метель, видимо, скоро нагрянет, засыплет всё больше.       Саша лежал на животе, подложив руки под голову, смотрел на снежинки и думал о том, что следующий снегопад надо будет нарисовать. Или даже этот — потом, по памяти. Или Генриха в снегу.       Усмехнулся. Последний вариант был самым привлекательным.       Чужие пальцы рассеянно скользили по его спине. Почти не касаясь, как дуновение ветра. Щекотно. Приятно. Вдоль позвоночника, снизу вверх и обратно. Обводили лопатки, задерживались на рёбрах, перешагивали подушечками от одного к другому. Строили линии от родинки до родинки. Ногти слегка царапали белыми полосами. Кожа покрылась мурашками. Саша поежился, но не сказал ничего, откровенно наслаждаясь.       С накатывающим сном он упорно боролся. Спать не хотелось, не сейчас. Хотелось глазеть на падающий за окном снег и чувствовать эти касания. Бережные, как к самому дорогому, что есть.       Широкая ладонь легла на поясницу. Грела, успокаивала тянущие мышцы.       — Красиво, — раздалось под боком.       Саша глянул через плечо. Разметавшиеся по подушке взъерошенные волосы, чуть прищуренные глаза в темноте, расслабленные губы, а на них улыбка.       — Не насмотрелся ещё на снег?       Рука слегка надавила, точно на то место, где тянуло. Он прикрыл глаза на секунду, выдохнул благодарно, млея.       — А я не про снег говорю.       Генрих обвил его за талию, притянул к себе. Укрыл их одеялом, сам прижался, утыкаясь лбом в грудь. Наружу осталась торчать только макушка.       — На тебя я никогда не насмотрюсь. — сказал он глухо.       Затих. Лишь дыхание, с каждой минутой становившееся всё ровнее, и свист метели на улице.       Саша слушал, разглядывая неровности штукатурки на стене, и чувствовал, как рука на нём тяжелеет. Не отпускает. Без мыслей, без шума в голове. Ничего.       Он обнял Генриха за плечи, зарылся лицом ему в волосы. Вдохнул его теплое, родное. Домашнее. Закрыл глаза.       За окном шёл снег.