Иллюзия комфорта

Что такое дружба и где заканчивается ее граница? Нормально ли, что твой пульс повышается, когда друг обнимает тебя? Его хён самый лучший на свете. Он знает его предпочтения, помнит все глупые истории, рассказанные по пьяне, а его звонкий смех заставляет смеяться вместе с ним, прежде чем старший произнесет шутку. Минхо для Сынмина — незаменимый кусочек пазла его души. Он любит своего хёна и хочет, чтобы тот был счастлив. — Сынмин-а, как прошло? — голос старшего мягкий. Он переминается с ноги на ногу, словно пингвин в Антарктиде. — Пойдет, хён. Минхо встречает его теплыми объятиями, в которые Сынмин сразу же ныряет и прячется в чужой куртке. Сынмин не жмется, он бы потом не отлип, если бы позволил себе такой жест. Только дожидается момента, когда Минхо сам начнет легонько похлопывать его по спине. Сынмину задают еще парочку вопросов, на которые он старается ответить развернутее, лишь бы так скоро не отстраняться. Работу он получил от знакомых старшего и теперь проходит короткую стажировку на официанта. Хоть бы не подвести — звучит громко в мыслях. Хоть бы не подставить хёна — звучит отчаянно. Наверное, это неправильно, что он так цепляется за другого человека. Если бы Минхо знал о том, что творится в его голове изо дня в день, — его хён бы удивился, как его младший может столько думать о нем и прокручивать их диалоги. Минхо шагает уверенно, изредка шмыгает носом и под смешок растрепывает волосы друга. — Теперь будем видеться чаще, мелкий. — Куда еще чаще? Завязывал бы заваливаться ко мне в гости, мама не успевает готовить, — Сынмин вскидывает подбородок, но выходит совсем неубедительно. — Тебя на работе, что ли, не кормят, хён? Под триады мнимого гнева Минхо подходит сзади и кладет теплые ладони на плечи парня. Широкой курткой кутает Сынмина и тянет на себя, да так, что тот чуть ли не валится на старшего. Минхо всегда затыкает его грубыми объятиями или треплет за щеки, когда Сынмин возражает. Но у Сынмина есть свой метод противодействия. Он отталкивается на пятках и, не оборачиваясь, кричит: — Кто последний до того фонарного столба — с того жареная курочка! Запрещенный метод. Минхо сегодня слишком лень делать лишние телодвижения, поэтому он делает шаг к Сынмину — в то время как Сынмин делает три шага к фонарному столбу, — и укоризненно следит за отдаленным силуэтом друга. А Сынмин соприкасается лбом с бетонным столбом и думает о том, что единственный проигравший здесь — он. Он оборачивается и встречается взглядом с плетущимся к нему Минхо. Они все же заходят в местную забегаловку и берут с собой пакет с острой курицей и пачки соусов. Сынмину — медово-горчичный, а Минхо — сладкий чили. Иногда они обмениваются соусами, но Сынмин всегда морщит нос от неудачного сочетания острого перца с сахаром, а Минхо коробит от горчицы. Впрочем, их вкусы частенько не совпадают. В детстве Минхо играл в машинки, а Сынмин строил башни из кубиков. И пока семейство Ли и Ким мирно беседовали в гостиной за бутылкой красного полусладкого, Сынмин уходил в детскую за новой горкой кубиков, а Минхо исподтишка запускал машинку на радиоуправлении прямо в эту башню. Казалось бы, что мог сделать четырехлетний Сынмин в ответ на маневр шестилетнего Минхо? Правильно, заплакать. Мама Минхо тогда вывела его за ручку и усадила за стол ужинать, тихо объяснив, что нельзя обижать младших. Ну, пару раз после воспитательной беседы история все же повторилась. Со временем Минхо привык к сыну маминой подруги и даже извинился за свой поступок, на что Сынмин кинул ему деревянный кубик в лоб. На этот раз плакал шестилетний Минхо. На этот раз ругали Сынмина. Неожиданным стало то, что спустя время уже шестилетний Сынмин плакал на своей первой линейке, стоя напротив восьмилетнего горделивого Минхо, будучи третьеклассником. А плакал он, потому что отец не разрешил вручить букет хризантем Минхо, который предназначался учительнице. Пожалуй, Минхо знать об этом было необязательно. Он наивно полагал, что это из-за первого школьного дня. Спустя неделю Сынмин вручил ему импровизированный букет из полевых цветов. — Минхо-хён, это тебе! — улыбка сияла до ушей, хоть руки подрагивали от волнения. Минхо сидел на лавочке и тихо напевал песенку. В секунду он замолчал и перевел заинтересованный взгляд с облаков на Сынмина. Два молочных зуба виднелись из приоткрытого рта — в то время как у Минхо уже было несколько коренных. — Ого, спасибо, — улыбчивый взгляд коснулся двух больших глазок-пуговок. — Ты сам собрал эти цветы? — Да. Тебе нравится? — Ну... обычно такое нравится девочкам, а я в них не разбираюсь. Почему ты решил подарить их мне? — Просто чтобы ты улыбнулся, хён. И в тот день Минхо подарил ему одну из своих излюбленных улыбок. Устроившись за столом, Сынмин подцепил хрустящую ножку во фритюре и макнул в любимый соус. — Пережаренная, — он разочарованно промямлил. Впрочем, соус спасал ситуацию. Минхо с энтузиазмом хлопнул по столу. — Ты ничего не смыслишь в хрустящей корочке! Дай сюда, Сынмин-а. Выхватив куриную ножку из рук друга, Минхо откусил побольше и блаженно выдохнул. Сынмин вытаращился на Минхо, возомнившего из себя гурмана, и откровенно говоря смутился. — Хён, я за водой, — протараторил он. — Тебе принести что-нибудь? Минхо лишь отрицательно помахал рукой перед собой, а потом переместил ее на живот. Он сыт до отвала и готов уснуть прямо на этом прекрасном полу с подогревом. А Сынмину хочется исчезнуть на время, пока вода из-под крана выливается за края кружки. Он давно хотел приучить себя не глазеть на ничего не подозревающего Минхо. Снова прокололся. Сердечный ритм уже пустился в пляс, отчего он на дрожащих ногах подошел к окну. Он справится. Не даст поставить крест на многолетней дружбе из-за неуместных чувств. Прохладная вода успокаивает. Чуть позже он находит мирно лежащего Минхо на диване. Стол уже убран, и оставшаяся в упаковке курочка стоит в углу стола, где сидел Сынмин. Младший присаживается на свободной половине дивана и поджимает ногу. Минхо лениво хлопает по бедру, но Сынмин его игнорирует и накидывает наушники на голову. Он лишь хочет немного подремать, пока его хён активно читает сенэн-мангу. Минхо во второй раз хлопает по бедру и переводит взгляд на Сынмина, вжавшегося в диван. — Хён, — недовольно тянет младший и поворачивает голову в сторону. — Я не умею читать мысли. Чего тебе? Минхо поджимает ноги в позу лотоса, тем самым освобождая пространство, и в третий раз хлопает по дивану. — Ложись поудобнее. В позе, в которой ты сейчас сидишь, невозможно уснуть. — Мне и так нормально. Минхо медленно сползает на ковер и упирается головой о подлокотник, продолжив как ни в чем не бывало читать с телефона. — Я же сказал, что нормально, — проговорил с возмущением Сынмин, не меняя позу. Минхо кивнул для приличия. Очевидно, что ненормально. Ну кто додумается тесниться с краешку, когда в твоем распоряжении целый диван? Конечно, упертый Ким Сынмин. Собственно, Минхо с ним спорить не собирался. Он просто дочитал очередную главу и укрыл уже задремавшего Сынмина, все так же сидящего в углу, мягким пледом. Выйдя на улицу и присев на пороге, он истерично хохотнул. — Дурак, делаешь ему же больнее, — говорить с самим собой сейчас было так же нелепо, как и его попытки закрыть глаза на причиненное неудобство. Это всего лишь проявление заботы. Дружеской заботы. Ничего более. Минхо раздраженно вздыхает и пинает камушек под ногой. «Можно ли дружить с тем, кто влюблен в тебя?» — пронеслось в мыслях против его воли. Минхо ответа так и не нашел. Он даже не пытался искать, потому что мог истолковать поведение друга неверно. И пока Сынмин молчит, Минхо не будет вмешиваться первым.

***

Сынмин не умолкал ни на секунду. Клетчатая рубашка сидела на нем как обычно, но сегодня он не натягивал рукава до ладоней и не избегал взгляда. Он выглядел по-настоящему счастливым. — Похоже, он тебе сильно нравится. Минхо сделал глоток какао из кружки и аккуратно поставил ее на блюдечко. — Это мягко сказано, хён! Он очень добрый. И всегда смотрит на меня, как бы сказать… — Сынмин замолк на время, уходя в свой мирок, — по-особенному. Мне с ним хорошо. Старший продолжил натирать барную стойку и кивать словам друга. Движения отчего-то выходили тяжелее обычного. Минхо знал почему. Сегодня он забудется по уши в работе, выполняя заказы посетителей. — Минхо-хён, а сделаешь и мне что-нибудь на свой вкус? — Сынмин звучит буднично, но вот взгляд его слегка потускнел. — Конечно, мелкий. И Минхо сделал. Не откажешься же приготовить напиток близкому другу, тем более когда он пристально смотрит на тебя, будучи поглощенным своими мыслями. Минхо хороший друг, хотя бы потому, что он тоже умеет заботиться о других. Не важно, что его мысли заполнены ядовитым чувством собственничества. Он ведь… хороший друг? Точно хороший. Мокко тому доказательство и вернувшаяся улыбка на лице Сынмина. Сынмин пьет из трубочки и несвойственно ему покачивает ногой. Да что уж там, год назад он был убежден, что влюбленность в Минхо останется с ним до гроба, но все меняется. Он не думал, что сможет полюбить кого-то еще, но Кихён появился случайно — и Сынмин впервые за долгое время почувствовал, что его любят в ответ.

***

— Ты не можешь так поступать, хён! Это несправедливо. — Несправедливо — это то, что ты совсем забыл обо мне. — Зачем ты выключил мой телефон? Кихён должен скоро приехать, и мама будет волноваться, если не отвечу. — А если бы вместо меня перед тобой стоял Кихён — ты бы сказал то же самое? — О чем ты?.. — Раньше между нами не было секретов. А сейчас ты постоянно смотришь в свой телефон, и когда я спрашиваю — отвечаешь, что это не важно. Сынмин небрежно зачесывает челку и, поглядывая на нервного Минхо, пытается выхватить крупицу здравомыслия. За годы дружбы случалось всякое, но в семи из десяти случаев на взводе оказывался Сынмин, а не наоборот. Он просто хочет, чтобы Минхо перестал задавать вопросы, потому что в конечном счете на каждый из них придется отвечать «я не знаю» или врать. — Мне нечего от тебя скрывать, хён. Ложь. — Может, тогда объяснишь, почему мы перестали обниматься при встрече? Он ревнует? Сынмин чувствует, как к горлу подступает ком, и мысленно считает до трех. Он не помнит, когда в последний раз обнимал Минхо без мыслей о том, что ему больно. Сынмин не отличался любовью к прикосновениям, но для Минхо всегда находилось исключение. Сейчас ему кажется, что если он позволит себе прижаться — вся его новая жизнь, где не осталось места забытым чувствам, рассыпется как карточный домик. — Дело не в этом. Кихён знает, что мы знакомы чуть ли не с пеленок, и не имеет ничего против. Минхо зачесывает волосы назад. — И всё же, ты продолжаешь избегать любых прикосновений. Потому что теперь у тебя есть парень? — Минхо… хватит. Не сравнивай нашу дружбу с моими отношениями. Вы оба мне дороги, но это разные вещи. — Тогда просто обними меня, как раньше. Я хочу убедиться, что все в порядке. Сынмин пытается отлепить руки от туловища и потянуться к Минхо, но тело не слушается его. Он не хочет этого делать, и причина совсем не важна. — Прости… я не могу. Прости, хён. Минхо тяжело вздыхает. На самом деле он давно перестал понимать поведение друга. Охота напиться в стельку и проспать денек-второй — и все встанет на свои места. На те, к которым привык Минхо. — Ты думаешь, что я давлю на тебя, но даже не замечаешь, как на меня в ответ давит твоя отстраненность, — произносит скорее устало, чем упрекающе. — И ещё больше то, что ты делаешь вид, будто между нами ничего не изменилось. Словно для тебя это мелочи. Сынмин хочет закричать, что ни черта это не мелочи! Что он просто не может быть ближе, потому что настолько близко насколько раньше хотелось быть — непозволительно. — Хён, я понимаю, о чем ты, и обещаю, что мы вернемся к этому диалогу. Но сейчас нам обоим нужно выдохнуть. Выдохнуть. Минхо давно уже выдохся в отсутствии Сынмина, когда не надо было спрашивать разрешения — просто раскрыть руки для объятий, и младший льнул ближе. Когда Сынмин засыпал на его плече в автобусе или оставался на ночь в гостиной, потому что не терпел ветер, задувающий под куртку по пути домой. В тот момент Минхо понял, что начинает медленно сходить с ума. Ему физически хотелось что-то обнять, прижать, потрепать, но ни идиотские советы про мягкие вещи, ни советы о том, что нужен постоянный партнер, не приносили удовлетворения. Он не хотел признавать, что ему нужен именно Сынмин, но отрицать это с каждым разом становилось труднее. Вдохнув глубже, будто это могло спасти его от надвигающейся внутри бури, Минхо взглянул в эти карие глаза и произнес на одном дыхании: — Я не могу дышать без тебя! Не могу спать без тебя, есть без тебя, даже работать в другую смену, зная, что ты это время проводишь с кем-то другим, — гребаная пытка! Минхо выглядит взвинченным и совершенно разбитым. Сынмину становится не по себе, когда верхняя губа Минхо дергается, словно он решает, навалить ли следующий поток мыслей на младшего или сдержаться. — Я не влюблен в тебя, Сынмин. Может, никогда не полюблю той романтической любовью, в которой ты нуждаешься, но я от тебя стал зависим. И когда у меня отнимают то, что принадлежит мне… нет. Того, кто был рядом все это время. Того, кто стал частью моей жизни, — вот что по-настоящему несправедливо. Сынмин замер. «Никогда не полюблю» — слова, которые, как он думал, он всегда был готов услышать от Минхо. Но когда они прозвучали в реальности, оказалось, что к такому невозможно было подготовиться. И если бы в мире существовала страховка на чувства — Сынмин бы застраховал себя и поставил десять подписей всеми возможными ручками, лишь бы не испытывать жгучий стыд и не чувствовать болезненную рану, что ему нанесли вдоль сердца. Лишь бы кто-то защитил его от самого себя. Ноги подкашиваются, раздается глухой звук. Сынмин падает на колени, словно его пригвоздило к земле, тяжело дышит, пытается глубоко втянуть носом воздух — не выходит. Он и сам уже давно разучился свободно дышать, повяз где-то в болоте невзаимной любви, а от лихорадочного чувства одиночества провалился на дно. Оно липкое и вязкое, душа его, может, тоже так пахнет. Ведь Сынмин изредка ловил себя на мысли, что хотел бы, чтобы Минхо прочувствовал на себе, каково это: быть влюбленным и не иметь права признаться. И как забавно вышло, что Минхо обо всем догадался без его помощи. Сынмин хватается руками за ткань брюк старшего и трясет ее, захлебываясь. Комната сужается до размеров пластикового чемодана с наполовину упакованными вещами. Раньше они с Минхо брали один на двоих и ездили отдыхать в Пусан. А сейчас Сынмин планирует сложить в него все самое необходимое и переехать к Кихёну. — Ты же просто хочешь, чтобы я продолжал нуждаться в тебе… как раньше! — дрожащим от осознания голосом произносит Сынмин. — Но я тоже человек, хён. Я же… у меня же тоже есть чувства! Уходи, хён, — сам он едва мог подняться на ноги после услышанного. — Уходи из моего дома. Минхо не проронил ни слова, да и было уже слишком поздно. Трясущимися руками он достал телефон друга из заднего кармана брюк и положил его на кровать. Совсем не вовремя вспомнил, когда-то на обоях у Сынмина стояла их совместная фотография. У Минхо до сих пор осталась. Как и у Сынмина. Сзади Минхо — дверь, а перед ним на полу сидит дрожащий парень и бормочет одно и то же. Минхо всегда считал своим долгом оберегать близких ему людей. Он его сам и разрушил. — Сынмин-и. Минхо садится перед ним на корточки и закусывает губу до боли. В ответ — тишина. Сынмин смотрит сквозь него, глаза налиты слезами, и его продолжает трясти от шока. Минхо. Минхо не мог такое сказать ему. Это же его любимый друг, который вечно дурачился, но всегда поддерживал его. Да, старший был местами грубоват и не тактичен, но его Минхо… «Я не влюблен в тебя, Сынмин». Он знал! Он все это время знал о влюбленности Сынмина и опозорил его именно в тот момент, когда от нее остался лишь призрачный след. — Ты знал, да?.. — Сынмин вложил в свой голос всю решимость, на которую он был способен. — Знал, что я был влюблен в тебя все эти годы? Тяжелого вздоха Минхо было достаточно, чтобы понять: да, он знал, даже не взглянув на него. Знал, почему Сынмин время от времени вел себя так противоречиво. Знал, когда Сынмин позволял себе больше, чем обычно, и, затаив дыхание, клал голову на чужое плечо. Знал, из-за чего Сынмин избегал долгих взглядов и отдалялся, когда становилось совсем невмоготу. Вразрез этому сейчас Сынмин смотрел неотрывно в глаза Минхо и видел то, чего не замечал раньше: сожаление. — Ты всегда искал повод прикоснуться ко мне. Зачем ты мучил меня? — Я не… — Хён, почему?! Ты хоть понимаешь, как мне было больно знать, что ты никогда не сможешь ответить мне взаимностью? А теперь ты говоришь, что зависим от меня. Говоришь это тогда, когда я думал, что счастлив с другим. Как я вообще… должен это понять? — Я не должен был говорить всю эту хрень, Сынмин. — Мои чувства для тебя тоже «хрень»? — Нет. Если бы твои чувства были не важны для меня, думаешь, мы бы стояли здесь вместе? — он сделал ещё одну попытку пробраться сквозь минное поле и не взорвать то, что они выстраивали годами. — Я виноват в том, что наговорил лишнего, что почувствовал лишнее. Сынмин, я правда хочу сохранить… Телефон зазвонил, и Сынмин нашел в себе силы встать и подойти к кровати. На экране высветилось имя с красным сердечком. Он отошел к окну и понизил громкость на минимум, изредка угукая в трубку. — Сохранить дружбу? — еле выговорил он по окончании звонка, даже не посмотрев на Минхо. — Я потратил на это годы, хён, — смех с привкусом горечи. — А в итоге мы все равно пришли к этому разговору. Похоже, мы просто не способны на нормальную дружбу. Минхо слушает Сынмина сквозь сжатую челюсть — с каждым словом становится сложнее переубедить младшего, что тот ошибается. Как только Сынмин заканчивает свою речь, Минхо делает неуверенный, тем не менее настойчивый шаг в его сторону. Плечи Сынмина опущены, кажется, у него совсем не осталось сил на словесную перепалку, несмотря на то, что несколькими минутами ранее он был готов выставить Минхо за дверь. Сынмин моргает — и вот уже Минхо стоит перед ним в растерянности. Моргает еще раз — та же картина. Становится совсем невыносимо, когда хён прислоняется лбом к его плечу и надавливает, отчего Сынмина аж косит в правую сторону. К счастью, он удерживает равновесие. — Почему так больно… черт. Ты для меня… — Ты тоже, Минхо. Все сразу. В тишине они стоят недолго, может, минуту или пять. Разницы не имеет. Главное — Сынмин так и не положил руки на плечи хёна, а Минхо не настаивал на объятиях. «Можно ли дружить с тем, в кого ты был влюблен? От кого ты стал зависим?» Оба обвели простым карандашом ответ «да» рядом со стертым неоднократно «нет». И как минимум один из них солгал.

Ты уже не будешь любить меня Так, как любил раньше Но ты ведь откроешь свою дверь Если я постучусь к тебе?