Я, кстати, тоже, но..

Декс кажется милым. Строит из себя непойми кого, крутого парня, который я-не-разговариваю-ни-с-кем-потомучто-вы-тупые, а у самого глаза светлые тусклые, Надин хочет рассмеяться ему в лицо. Там асфальтовая крошка отпечатана на радужке, ветер в волосах — Декс мальчик брошенный, забытый. Надин считает его забавным. Он смешно шутит, и диалоги с ним на уровне девятого класса, так же забыто, но приятно. Он ведёт себя дерзко, не понимая, что у неё все это вызывает только.. смех да жалость. Она и помощь ему предлагает, так от балды, поиграть. Декс, конечно, отказывается. Он всегда отказывается вечно одинокий гордый, но Надин все равно — слова не для него, игра не для него. В старшей школе слухи расходятся быстро, это улей ядовитых пчёл, та же Поппи, она уже щебечет, не пишет, но слова идут через одного к другому, и вот Надин уже предлагает Дексу встречу. Когда она возвращается в свою небольшую обитель, Надин представляет как темнеют глаза цвета битого стекла. Как яркая зелень насыщается гневом, как зашумят леса на дне зрачков — фантомные касания уже гуляют по коже, вызывая мурашки. Усмешка сама появляется на губах, Надин душит её в зародыше, как душит себя по ночам, закрываясь на все замки. Руди уже там. Поза точно как вчера: длинные ноги сместили записи на столе, руки крутят дурацкий мяч; прическа, светлые кудри, уложены с идеальной точностью, в идеальной маске, точно их и не касались. Когда Надин закрывает дверь, он поворачивает голову лениво, почти устало. Ему она тоже хочет рассмеяться в лицо. Его глаза — зелень битого стекла. Надин знает этот взгляд, это ощущение хождения по осколкам, с жутким хрустом и кровоточащими ранами. Это все так знакомо, что даже приятно. — Как дела? — елейным, сладким голосом, он так говорит со своими фанатками, с учителями, с незнакомцами, — решила открыть приют для бродячих псов? Надин бросает сумку на столик у входа, потягивается, скользит взглядом по его телу вплоть до глаз. Нарочито медленно, растягивая свое удовольствие, его злость. — Ну-ну, — тянет, подходя ближе, садясь на край парты, близко, но далеко, — Декс забавный. Милый. Глупый. Декс пахнет одиночеством и дешёвым кофе из автомата, машинным маслом и горьким отчаянием. Как жаль, Надин не героиня его пьесы. — Забавный? — пухлые губы изгибаются в усмешке, он подаётся вперёд, — не замечал за тобой любви к бродяжкам. Надин закидывает ногу на ногу. Смотрит на него сверху вниз, хотя на самом деле он всё равно выше. Всегда выше. Даже когда сидит. — Это твои проблемы, — роняет равнодушно. Зелень его глаз темнеет. Надин знает эту стадию. Сначала зрачки расширяются, затягивая в себя болотную радужку. Потом скулы заостряются — едва заметно, но она видит, она всегда видит. В конце уголок губ дёргается, будто он хочет рассмеяться, но вместо смеха внутри него разливается одна лишь тьма. Потом он делает то, чего Надин ждала весь этот бесконечный день. Руди встаёт. Он поднимается с таким видом, будто у него впереди вечность и он может тратить её сколько угодно. Он делает шаг, его колено упирается в край парты, рядом с её бедром. Ещё немного и он будет между её ног, но он любит растягивать удовольствие так же, как и она. Рука взмывает резко. Надин не ожидает, но ожидает, она даже не дёргается, когда длинные пальцы впиваются в подбородок. Грубо. Властно. Так, что остаётся только подчиниться или сломаться. Надин не выбирает ни того, ни другого. Замирает, чувствуя, как его пальцы метят кожу, оставляя следы, красные, как клеймо. Она не отводит взгляда, смотрит прямо, с вызовом, смотрит довольно. В тёмную зелень, отбрасывающую тени длиннее, чем секунду назад, чернее, чем вечность назад. — Бедный парень, — говорит он, и в его голосе нет жалости. Ни капли. Есть только насмешка, густая, как патока, и опасность, которую Надин чувствует каждой своей клеточкой, которая знает его прикосновения, — он и не подозревает какая ты тварь. Слова звучат почти нежно, ласково.. будто «тварь» было комплиментом, тем единственным, который он способен ей сказать. Руди наклоняет голову и вместо поцелуя проводит губами по её виску, едва касаясь. Что это, угроза или проявление привязанности? Надин уже не разбирает. Границы стёрлись давно в тот самый день, когда она впервые увидела цвет битого стекла в его глазах и поняла, что хочет разбить его сама. Он отстраняется и она как сука, как тварь, тянется за его прикосновением и ненавидит себя равно настолько, что бы получить от этого удовольствие. Руди замечает: его губы изгибаются ни улыбка, ни усмешка, — оскал, Надин видит белые острые зубы, которые так любят пить её кровь. — Скучала? — спрашивает он, и низкий, вязкий голос, просачивается ей под кожу, растекаясь по венам, заменяя кровь. Надин не отвечает. Слова застревают где-то в глотке, превращаются в жалкий, полузадушенный звук, который она издавала только рядом с ним. Только когда он смотрел так — сверху вниз, с насмешкой, с властью, которую она сама ему вручила, подписала, запечатала вязким поцелуем. Руди проводит большим пальцем по её нижней губе. Давит, сильнее чем принято, меньше, чем хочется. Он наклоняется, смотрит, как на что-то, что принадлежит ему. Надин ненавидит этот взгляд ровно настолько, чтобы мечтать о нём каждую ночь. — Ты всегда знаешь, как меня разозлить, — шепчет он, и звук его голоса заставляет её дрожать. Это старая добрая смесь гнева и желания, которой Надин пресыщается до краёв. Она улыбается, — улыбка её полна яда и лукавства. — Ты так легко заводишься, — выдыхает, голосом, от которого у Руди дёргается уголок рта, — это даже скучно. — Скучно, значит? — его рука сползает с её подбородка на шею. Не сжимает, лежит там, большим пальцем касаясь яремной венки, чувствуя пульс, который предательски ускоряется, сколько бы Надин не делала равнодушное лицо, — Я не клоун, что бы тебя веселить. — Я сказала скучно, это разные вещи, —Надин наклоняет голову, позволяя его пальцам вцепиться сильнее, и тепло разливается где-то внизу живота. Его глаза темнеют сильнее, хотя казалось куда уже? Руди молчит и смотрит, все смотрит, своими проклятыми глазами. — Ты хочешь, что бы я ревновал, — вкрадчивый шепот, когда он дёргает её на себя, — что бы ждал тебя здесь, как псина, и что бы укусил, что бы сделал больно. Тебе ведь так нравится чувствовать себя жертвой. Надин не моргает. У неё зрачки, точно под кайфом, под тем дешёвым мефом, что продают местные барыги за углом. — И что? — тихо, почти шёпотом, — что с того? Руди усмехается. Рука исчезает с её шеи, так же резко как появилась, Надин едва не бежит следом. — Ничего, — он не отворачивается, когда делает шаг назад, первый, второй, — ты добилась своего. Дальше сама. Он наконец отворачивается, берётся за ручку двери, показушно медленно. Надин смотрит на его широкую спину в вечной командной форме, и хочет смеяться. Она знает, что он не уйдёт, знает, что он делает паузу ровно на три удара сердца, чтобы она успела сказать то, что он хочет услышать. Надин молчит. Он открывает дверь. — Руди, — её голос ломается в конце. Тонко, жалко, так будто не имя говорит, а молитву. Она и молиться: не богу, дьяволу с светлыми кудрями, — останься. Он закрывает дверь. Щелчок замка и она знает, что только что проиграла очередной раунд. Или выиграла. С ними никогда не разберёшь.