Dear boy

К тому моменту, как, бросив в пустоту свои последние слова, Джордж покидает студию с громким хлопком двери и шлейфом сосущего под ложечкой беспокойства, он вряд ли может делать вид, что всё ещё держится. Растворяясь в сизом дыму, мягко отражающем разноцветные блики света, комната плывёт перед глазами пятнами снующих из стороны в сторону образов. Он опускает взгляд куда-то на сжимающие сигарету пальцы, ощущая прохладную тяжесть металла на них, и, прикладывая к губам промасленный фильтр, тянет в лёгкие никотин судорожными короткими порциями. Думает. Прокручивая в голове ничего не значащие чужие слова, что в моменте на чаше накренившихся в сторону краха весов вдруг разом обретают небывалую ценность для давно ушедших шансов исправить хоть что-то. Сжимаясь внутри под диафрагмой неприятно щекочущей душу змеёй, отчаяние вместе с расползающейся по немеющим конечностям тяжестью никотина оседает на языке привкусом солёного металла крови и зудящей по задней стенке глотки обиды. Он сглатывает вязкую горчащую табаком и желчью слюну. Смотрит. Оборачиваясь к Джону, который, зарываясь в тёмных пушистых прядях и оплетая тонкую талию такими же тонкими руками, покачивается в такт песне, что сочинил Джордж. Оборачиваясь к Полу, который, пропуская сквозь пальцы белое золото чужих волос, нашёптывает в краснеющее от близости чужого дыхания ухо слова, что Джордж произнёс всего несколько минут назад. Пока между ними всё ещё было хо-ро-шо. Или, по крайней мере, пока он так отчаянно пытался себя в этом убедить. Повисая крупными каплями на пушистых тёмных ресницах, слёзы, срываясь на вдохе, вниз по чужим щекам рассыпаются мелкими пятнами звёзд на сером небосводе его одежд. Он опускает окурок в переполненную за сессию пепельницу, хранящую на остатках бумаги ещё тёплые следы чужих обиженно искривившихся перед распахнутой дверью студии всего несколько мгновений назад губ. И, закрывая отросшими выгоревшими в их последнее совместное путешествие прядями раскрасневшееся лицо, кривит пухлые губы в горькой усмешке. Ему танцевать не с кем. Некому рассказать, что произошло. Некому в красках пересказать по ролям весь непродолжительный монолог, оборванный на середине хлопком входной двери. Не к кому прильнуть. И, вдыхая запах чужого шампуня и собственных сигарет на чужих волосах, затеряться в моменте, в котором можно притвориться, что всего этого просто нет. Оставаясь эхом торопливых прощаний в тонких вибрирующих чужим дыханием стенах, студия пустеет со скоростью дотлевшей до фильтра ещё одной бессознательно прикуренной от чужого окурка сигареты. Оставаясь следами масляной помады и тёплым дыханием пустых обещаний на коже, смазанные поцелуи стынут на розовеющих на морозе щеках. Он опускает ещё не замёрзшие на холодном январском воздухе руки в карманы рассеянно распахнутой шубы, вываливаясь наружу, и, втягивая голову в напряжённые плечи, поднимает глаза к давно затянувшемуся чернеющему полуночным часом небу. И, всматриваясь в пасмурную сизость, снова прикрывает глаза. Там, за закрытыми плотно веками, слегка трепещущими на ветру, под воображаемой падающей звездой кто-то маленький внутри него, как в детстве, загадывает желание. Пусть мама будет здорова. Пусть больше не будет никаких больниц. Пусть на это Рождество ему подарят новые барабаны. Пусть это всё кончится. Пожалуйста, пусть это всё уже наконец кончится. — А сегодня прохладно, да? Внезапный порыв холодного воздуха приносит его голос и запах одеколона раньше тепла его тела. Он останавливается за спиной, оставляя между ними безопасную полоску дружеской дистанции, и, усмехаясь в отрощенные для очередного киношедевра усы, скрипит подошвой по подмороженному асфальту, оповещая о своём присутствии. Ричи оборачивается на звук чужого голоса. — Кажется, по радио обещали аномальную жару. Путаясь в уже не так идеально уложенных, как на съёмочной площадке, тронутых сединой прядях, рассеивающийся в вечерней дымке свет уличных фонарей расплывается по чужому умиротворённо-добродушному лицу заискивающей улыбкой. Ричи неосознанно подаётся вперёд. И, не давая себе времени одуматься, хватается за чувство, что, пробиваясь сквозь сковывающую грудь застревающим в горле отчаянным вдохом боль, расплывается теплом где-то в животе, вибрируя в груди чужим тихим смешком, срывающимся с алеющих губ. — Ты не хочешь поужинать? Глубокий, чуть хрипловатый после долгого съёмочного дня, повторяющегося сотнями реплик, остаётся между ними облачком выпущенного в воздух пара. Ричи наклоняет голову к плечу. И, краснея едва заметно в тусклом свете фонарей на кончиках ушей, ощущает, как по телу мелкой дрожью предвкушения пробегает разряд, разливаясь в конечностях почти никотиновой тяжестью успокоения. — Только если ты платишь. // Оседая в желудке приятным жжением и пузырясь мягким привкусом веселья на языке, шампанское стекает по стенкам полупустого, уже далеко не первого бокала. Прохладой конденсата остаётся на разгорячённой бархатистой коже зажатого в тонких пальцах запястья. Алой дымкой смущающего предвкушения остаётся на часто вздымающейся за расстёгнутыми пуговицами рубашки груди. И опьяняющим теплом дыхания остаётся мурашками у виска вместе с лёгким поцелуем во взмокшие от хмеля и жара чужого присутствия пряди и вкрадчивым шёпотом, который не настаивает. — Может, мне стоит проводить тебя домой? Но, сжимаясь надеждой где-то под рёбрами слева, почти обещает. // — Ты уверен, что это нормально? Осторожно застывший на губах вопрос, вместе с коротким вздохом выпущенный в тишину погружённого во мрак пространства спальни, испуганными гласными под храбрящимся тоном замирает в тусклом свете пробивающейся в окно луны. Ричи подрывается на кровати, будто пружинный клоун из детской праздничной коробочки, и, неловко покачиваясь взад-вперёд, будто успокаивая себя сам, обхватывает руками подтянутые к ушам плечи, поднимая глаза на темный силуэт в проёме спальни. Облокачиваясь на дверной проем так расслабленно вальяжно Питер, слегка дёргая запястьем, делает затяжку. Потом шаг. И, опускаясь на матрас с тихим скрипом пружин и заинтересованной искрой в глазах, выпускает в усы сизый дым с удивлённым смешком. — Конечно нет. Я подкараулил тебя вечером возле студии, привёл в ресторан, напоил, затем проводил до дома и, естественно, сделал это только для того, чтобы хорошенько трахнуть тебя после в качестве десерта. Иначе это ведь просто не имело бы смысла? Почти серьезно бормочет Питер, наклоняясь ближе в чужое осторожно огороженное напряжением плеч пространство. Но напускная театральная серьёзность чужого тона трещит по швам вместе с тем, как с каждым новым словом лучистая улыбка, расплываясь по губам, трогает заботливо всматривающиеся в испуганное лицо напротив глаза. Питер выдыхает ещё одну струйку дыма в потолок, опуская полуистлевший окурок в стоящую у кровати пепельницу. И, нежно касаясь чужого плеча ещё теплыми от сигареты пальцами, тянет к себе чужое тело, мягко опуская ладонь между лопаток. — Значит, я могу просто лечь спать и ты останешься здесь завтра утром? Утопая в изгибе чужой шеи чередой неосознанных всхлипов, слова остаются под лёгкой тканью рубашки торопливо оставленным отпечатком губ, хаотично покрывающих каждый сантиметр открытой кожи. — Значит, ты можешь просто лечь спать, а завтра утром тебе самому захочется выгнать меня из своего дома, милый. И, сжимая в объятиях, руки, заботливо придерживая расслабляющееся в сонной неге тело, укладывают на прохладные простыни, накрывая одеялом под раздающиеся над ухом зевки. — Сладких снов, Ричи. Губы, касаясь век, соскальзывают вниз по трепещущим от дыхания ресницам. И вот уже тепло чужого тела, убаюкивая спокойствием, обнимает со спины, растворяя присутствием все тревоги прошедшего дня. И будто в рождественскую ночь, с последней зажигающейся на небосклоне звездой, утягивая прошлое в царство Морфея желание наконец исполняется. Отдаваясь в груди стуком чужого размеренно бьющегося о ребра сердца.