Красная Шапочка из Жеводана

Шла Мари по едва заметной лесной тропинке, уверенно обходя корни, что, как спина дохлого дракона, выступали из сырой земли. Она насвистывала под нос незатейливую песенку, какую в деревне пели во время сенокоса – бодрую, ритмичную, отгоняющую и тоску, и нежелательных собеседников. Лес вокруг был полон привычных звуков: стрекот кузнечиков в промокшей траве, перекличка птиц, шелест опадающих листьев. Но вдруг, из-за громадной, поросшей седым мхом сосны, чья вершина терялась в сером мареве неба, вышел некий субъект. Фигура его была неясной, мелькавшей между стволами, и сначала Мари приняла его за странного зверя, но нет – это был мужчина. Одетый хоть и по-городскому, с претензией на моду, но до безобразия неряшливо. Кафтан его был в засаленных пятнах, будто в нём не то спали, не то вытирали руки после еды, шляпа с плюмажем безнадежно помята и линяла, а в глазах, маленьких и слишком близко посаженных, плясал неприятный, алчный блеск, словно он только что нашёл кошель с золотыми. – Куда это ты, хорошенькая, одна-одинёшенька в таком страшном лесу? – спросил он, растягивая слова и сладко улыбаясь. Улыбка эта была липкой и фальшивой, как поддельный жемчуг. – К бабушке, – буркнула Мари, не снижая темпа и даже не поворачивая головы. Она сразу учуяла запах – смесь дешёвого вина, пота и непросыхающей грязи. – А я, между прочим, Охотник! – важно заявил незнакомец, выпячивая впалую грудь и пытаясь казаться внушительнее. Он сделал несколько неуверенных шагов рядом с ней, пошатываясь. – Ищу того самого Зверя, что тут всех донимает. Страшный, говорят, переросток. Так что могу и тебя проводить, защитить от опасности. За небольшую, конечно, плату. Монетку-другую. Мари наконец остановилась и окинула его с головы до ног критическим, безжалостным взглядом, каким бабушка осматривала подозрительные грибы. Лук за его спиной был старый, рассохшийся, тетива обвисла, как старая веревка. Руки, с нечищеными ногтями, мелко дрожали – то ли с перепоя, то ли от врожденной трусости. И этот запах… запах дешёвого вина и откровенной, наглой лжи. – Спасибо, не надо, – коротко и ясно сказала она и вновь зашагала по тропе, надеясь, что это исчерпывающий ответ. Охотник, однако, оказался настойчив, как осенняя муха. Он догнал её, тяжело дыша, и схватил за руку выше локтя. Его пальцы были цепкими и влажными. – Э-э-э, красавица, не спеши! Лес-то опасен! Полон неведомых тварей! Лучше уж со мной, с опытным проводником! Мари вздохнула. Она терпеть не могла, когда её отвлекают от важных дел. Особенно такие назойливые и бесполезные экземпляры. Её лицо не выразило ни страха, ни удивления, лишь глубочайшее раздражение, как у человека, которому мешают сосредоточиться на сложной работе. Мгновенно оценив ситуацию, она действовала с отработанной до автоматизма четкостью. Левой рукой она достала из холщового мешка маленький пузырёк с мутной жидкостью, правой – ловко выдернула пробку, зажатую в уголке рта, крепкими белыми зубами. Прежде чем «охотник» успел понять, что происходит, и тем более среагировать, Мари уверенным движением плеснула ему прямо в разинутый от начала возмущенной речи рот каплю едкой, пахнущей миндалем и горечью жидкости. Его глаза мгновенно округлились, став похожими на блюдечки, он судорожно кашлянул, сделал один неуверенный шаг, словко земля внезапно ушла у него из-под ног, и рухнул на мягкий, упругий мох, засыпая сном крепким, как у младенца. На его лице застыла гримаса глупого удивления. – Сладких снов, «храбрый» охотник, – проворчала Мари, с отвращением глядя на распластанную фигуру, и снова затыкая пузырёк пробкой. – Идиоты. Развелись как... на помойке тараканы. Она не договорила, потому что в этот самый миг из ближайшей чащи, густой и тёмной, куда не проникали даже редкие лучи осеннего солнца, донёсся низкий, грудной, вибрирующий рык. Он был не громким, но настолько плотным, что, казалось, слышен был не ушами, а костями, заставляя содрогнуться воздух и смолкнуть всех лесных обитателей. Рык этот шёл откуда-то сверху, будто его источник находился на пригорке, и в нём слышался не голод, а холодная, хищная уверенность. Мари замерла, её рука сама собой потянулась к рукояти топорика за поясом. Деловая сосредоточенность вернулась к ней в одно мгновение. Работа, похоже, сама шла к ней в руки.