Самая тёмная тайна

— Энид, если ты сейчас же не перестанешь сверлить меня своими щенячьими глазами, я загипнотизирую тебя и заставлю до утра смотреть слайд-шоу из моих школьных рисунков — вскрытие лягушек в стиле кубизма. Энид только сильнее поджала губы и придвинулась ближе. Они сидели на крыше «Опоры», под августовскими звёздами. Уэнсдей в очередной раз сбежала от семейного ужина (Тёрнер заливался кровью фальшивого оленя, и это было скучно), а Энид увязалась за ней, как преданный, слишком яркий щенок, которого Уэнсдей так и не смогла прибить дверью. — Уэнсдей, ты обещала! — напомнила Энид. — Ты сказала, что расскажешь всё, если я помогу тебе поджарить Крэкстоуна в его же лаборатории. Я помогла! И даже не ныла, когда меня обдало кислотой. Ну, почти не ныла. Уэнсдей замерла. Ветер трепал её чёрные косички. В жёлтых глазах Энид горело не просто любопытство — там была готовность принять любую правду. Даже ту, от которой у нормальных людей волосы становятся дыбом, а потом выпадают, а потом отрастают снова, но уже седыми. — Хорошо, — тихо сказала Уэнсдей. — Но предупреждаю: после этого ты либо станешь моей единственной настоящей подругой до конца жизни, либо сойдёшь с ума и попросишься в отделение к Икс. Третьего не дано. Энид нервно сглотнула, но кивнула. Уэнсдей начала издалека: — Фамилия Аддамс не просто древняя. Она — первичная. Мы не прокляты, Энид. Проклятие — это когда на тебя навели порчу за долги. Мы — источник. В наших жилах течёт кровь людей, которые жили ещё до того, как первые боги научились врать. — Каких богов? — прошептала Энид. — Всех. Греческих, скандинавских, египетских. До того, как они возомнили себя единственными, был Хаос. И Аддамсы — его прямые потомки. Моя пра-пра-прабабка Гоморра Аддамс лично принимала роды у Лилит, когда та родила первого вампира. Мы не просто любим чёрное и трупы, Энид. Наша любовь к смерти — это память. Память о том, что всё когда-то должно вернуться в исходную точку. Уэнсдей вытащила из кармана маленький агатовый нож и небрежно полоснула им по своей ладони. Энид ахнула, но Уэнсдей только усмехнулась. — Смотри. Кровь Уэнсдей была не красной. Она была чёрной, как смоль, и тягучей. Капля упала на камень крыши — и камень застонал. Из трещины выполз крошечный, абсолютно белый цветок, который тут же завял, превратился в пепел, а пепел сложился в аккуратную букву «A». — Поэтому мы выживаем там, где другие гибнут. Яд для нас — напиток. Пытки — медитация. Потому что в момент, когда обычный человек кричит от боли, его мозг блокирует реальность. А наш — открывается. Мы видим изнанку. Ткань мироздания. Швы, которыми Вселенная зашита. Энид сидела, приоткрыв рот. — И... поэтому ты такая... ну... — она покрутила рукой в воздухе. — Ты? — Поэтому я выигрываю в шахматы за три хода. Поэтому чувствую запах лжи за километр. И поэтому меня не пугают монстры, Энид. Потому что когда смотришь на них в упор — под маской из клыков и шерсти ты видишь того же испуганного ребёнка, который боится, что его никто не полюбит. Как и ты. Как и я, если честно. Энид вдруг всхлипнула. Глаза её наполнились слезами — не от страха, а от чего-то такого огромного, что она не могла это удержать внутри. — Ты мне это рассказываешь, потому что... потому что я тоже — твоя изнанка? Уэнсдей очень медленно, словно совершая величайшую глупость в своей жизни, протянула руку и коснулась лица Энид. Пальцы её были ледяными, но Энид прижалась к ним щекой. — Потому что за 18 лет жизни я впервые встретила человека, чей внутренний хаос гармонирует с моим. Ты не просто моя лучшая подруга, Энид Синклер. Ты — моя аномальная постоянная. Ты — единственная, кто видит мою тень и не шарахается, а спрашивает: «А можно я поглажу её? Она пушистая?». Энид рассмеялась сквозь слёзы. — А можно? Уэнсдей позволила себе то, что случалось раз в поколении Аддамсов. Она улыбнулась. Не зловеще. Не дёргано. А почти по-человечески тепло. — Ты уже гладишь, идиотка. Каждый день. Просто не замечаешь. Они просидели на крыше до рассвета. Уэнсдей рассказала про дядю Фестера и его страсть к электричеству («Он однажды заземлил грозу, Энид. Буквально взял её за шиворот и ткнул носом в землю»). Про то, почему мама Мортиша всегда в чёрном («Она носила белое ровно один день. На похоронах. И это был скандал»). Про папу Гомеса и его настоящую работу («Он не просто адвокат. Он заключает сделки между живыми и мёртвыми. Берёт комиссию в виде слез. Честных слез, Энид. Без актёрства»). А когда солнце окрасило небо в цвет запёкшейся крови, Энид положила голову на плечо Уэнсдей и прошептала: — Спасибо. Я всегда буду твоей подругой. Даже если ты решишь меня убить. — Это само собой, — ответила Уэнсдей, не отводя взгляда от горизонта. — Я убью тебя сама. Самый красивый и болезненный способ. А потом воскрешу. Потому что без тебя даже Хаос становится слишком... однообразным. И это было самое романтичное признание в дружбе, которое Энид когда-либо слышала. --- Конец.