Судьба найдет тебя в тишине мыслей

Солнце светило ярко, грея своими лучами зеленую свежую траву, создавая собою запах, не сравнимый ни с чем. Детское счастье — просто лежать в траве, слегка сырой от росы, и делать травяных ангелов, щупая под пальцами удивительную мягкость. Это редкость: в их краях обычно шли дожди или, хуже, проливные ливни, после которых не то что в лес не выйдешь — там и дома уже опасно. Зелень была столь мягкой, что на фоне загрубевших ладоней ребенка казалась почти облаком. Юджи, сколько себя помнишь за свои маленькие 6 лет, всегда был с грубой кожей, будто с самого рождения нес тяжесть на своих плечах, даже не замечая. Но он не жаловался, гордился, ведь считал, что мозоли — это признак силы и мужества, а он ведь сильный мальчик, не так ли? День был просто замечательным, легким, как пух, — редкость, и мальчик наслаждался этим как в последний раз, вбирая свежий лесной воздух полной грудью и счастливо улыбаясь. Даже дед, обычно ворчливый, сегодня был удивительно мягок с внуком. С самого утра они собирали ягоды, набрали целую корзинку земляники и грибов. Юджи любил ходить по лесу с дедом, это было увлекательно: как грибы прятаются под мхом, создавая маленькие холмики, и если быть невнимательным к лесу, можно пропустить целое сокровище в виде большого вкусного гриба. Но хорошее настроение деда прервалось потребностью идти домой и готовить обед. К сожалению, ни одно счастье не длится вечно, даже если очень хочется. — Ну, деда... Давай еще чуток, смотри, какая погода хорошая! — протянул Юджи, раскидывая руки в стороны на траве, с наслаждением глядя в голубое небо и плывущие по нему кучерявые облака. Красота. — Не «дедай» мне тут, обедать пора, — строго отрезал старик, вставая со своего складного походного стульчика, сворачивая и подбирая корзинки. — Ну-ка, помоги мне лучше, ишь, улегся он. Мальчику ничего не оставалось делать, кроме как с разочарованием вселенского масштаба встать и все же забрать у дедушки корзинки. Домик у них был стареньким и ветхим: старый камин, загаженный сажей, но грел все же хорошо. Когда холод ливней пробирал до костей, только этот камин и спасал. Кухонька была маленькой, совсем уж: ящики скрипели, а посуда местами со сколами и трещинами. Но Юджи не знал другой жизни, он знал только эту, только то, что у него было, и не жаловался, потому что не хотел иначе. Детство выдалось хорошим, полным работы, но и столько же полным ребяческого счастья и игр. Итадори рос смышленым, схватывал все на лету, вернее, учился он всякому очень быстро, хоть никогда в школу не ходил. Все время он проводил на улице, в лесу, на поляне. С каждым годом мальчик становился крепче, а к 15 совсем стал похож на плечистого мужичка. Он взрослел, а дед угасал. Юджи буквально рос в лесу, знал каждую тропинку, каждую травинку. Ему там было хорошо. Со временем, когда на деда смотреть было больно, он все чаще уходил в лес, подальше от той давящей тишины старости и настигающей смерти. Он не знал как иначе, не понимал, как сидеть рядом с исчезающим человеком, что был дороже всего, что у него было. А на поляне было хорошо, свежо и часто теплее, чем дома. Он рисовал природу: дед купил ему маленькую палетку акварели — дорогая, но это был лучший подарок для юноши. Этой самой акварелью он зарисовывал природу. Особенно ему нравилось рисовать цветы: одни, хрупкие, серебристые лепестки, будто окутанные лунным сиянием. Они завораживали, он хотел коснуться, но боялся, что даже легкое трепетное прикосновение рассыплет их в пыль. Того же он боялся и с дедом. Вечер. Шел проливной дождь, не показывая за этой стеной и капли света. Камин потрескивал, грел из последних сил, но каждый щелчок древесины лишь напоминал о неизбежности, лишь показывал, как он заперт внутри этих стен. Юджи стоял у окна, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой тьме дождя и ночи. Он не хотел смотреть на старика не потому, что не любил, а потому, что понимал: если взглянет хоть раз, то расплачется, а ему... Ему было стыдно плакать перед ним. Он понимал: это последние мгновения. И это жгло душу стальными канатами. — Ты не должен жалеть о том, как ты прожил, — внезапно сказал дед, голос тихий, хриплый, лишенный всяких сил. Эти слова прозвучали... странно. Будто бы дед жалел, как прожил, как будто бы дал наставление жить так, чтобы не пожалеть. Его голос эхом отдавался в груди, впиваясь в самое сердце, и с каждым движением отдавался болью в ребрах. Слез не было, не было крика отчаяния. Юджи уже все выплакал давно. Когда дед перестал вставать, перестал читать, а после перестал и ругаться. Осталось только холодное молчание. Огонь в камине треснул. Погас. Холодно и темно. Глухая тишина нарушилась лишь тяжелым, долгим вздохом за спиной, еле слышным. Но выдоха уже не последовало. Юджи остался один. И все же в груди, под кожей, разливающееся по венам, что-то не угасло. Что-то жгло с отчаянной силой, рвясь из него наружу.