Трещины

Отношения Ксавье и Эммы напоминают зефирный десерт: приторно-сладкие, обволакивающие удушающей ванилью, и до пустоты воздушные, удержанные одним лишь скрипящим на зубах сахаром. С виду благоуханная и безмятежная услада, но стоит прикоснуться к ней, как сказочный фасад начинает неумолимо таять. В податливом зефире легко расползаются трещины. Конструкция Ксавье и Эммы вспыхивала мириадами повреждений, но в мягкой пастельно-розовой массе всё оставалось незамеченным: края сводились, позволяя несовершенствам терять очертания, и те становились частью формы, держащейся на медоточивой безупречности. У каждой трещины было своё наименование, которое они страшились произносить вслух при друг друге — Райли Пирс. Первая трещина была соткана из поддержки. Футбольный матч разверзнулся на малахитовом полотне поля. Трибуны благоухали громким гулом. Эмма, окружённая друзьями, беззвучно наблюдала за игрой Ксавье, позволяя бойкой Тиффани оживлённо скандировать. Слушая энергичные всплески эмоций блондинки, азиатка ощущала себя чужой на этом празднике жизни. Они обе были неравнодушны к Ксавье и Романо активно проявляла инициативу, в то время как Эмма, словно предавая собственные чувства, робко оставалась в её тени. Такие парни, как Ксавье Кинг, никогда бы не обратили внимание на мышку вроде Эммы, тонущей в гнилостной застенчивости. Эта мысль причиняла перманентную боль. Девушка покинула трибуны, уединившись в дамской комнате. Она расположила руки по краям раковины, нервно сжимая амиантовую керамику, и задержала обречённый взгляд на собственном отражении. — Эмма, что случилось? Голос Райли Пирс, дрейфующий в тревоге, мгновенно вытащил азиатку из глубокого колодца печали. Иногда Эмма не понимала, как их разношёрстная компания, внутри которой нередко витало колючее напряжение, смогла вообще существовать. Многие их встречи напоминали сонм вынужденных соседей, которые бессмысленно спорили по поводу шума перфоратора среди детского сон-часа. Среди этих людей всегда выделялась Райли — такая же потерянная и тихая девушка, углублённая в искусство, только в отличие от Эммы она могла отстоять себя и других. Её негромкий голос мог усмирить любой шторм, вопреки субтильной внешности, и это пробуждало чистый восторг, смешанный с чем-то более глубоким и неясным. Райли притягивала многих, сама не понимая магию своих флюидов. Иногда Эмме казалось, что заложником её чар был и Ксавье Кинг, однако из-за отстранённости девушки интерес каждого в её сторону превращался во что-то незначительное, словно навеянное разыгравшейся фантазией. — Мне кажется, что Ксавье… никогда не обратит на меня внимание, — тихо призналась азиатка, всё ещё разглядывая в ледяном зеркале своё заплаканное лицо. — Я не такая смелая и красивая, как Тиффани, она… подходит ему гораздо больше… — Тогда он многое потеряет, — спокойно изрекла Райли. — Ты тоже красивая, Эмма. И характер у тебя замечательный, не то что у Тиффани, которая явно в прошлой жизни была одной из самых противных колючек в кактусе, — Пирс раздражённо закатила глаза, и это почему-то позабавило азиатку, заставив её скромно усмехнуться сквозь слёзы. — Ксавье хороший парень, он не посмотрит в сторону кого-то вроде Романо. — Тиффани не такая плохая, как ты думаешь о ней. Не её вина в том, что я меркну на её фоне… Она действительно заслуживает восхищения. — Ты слишком добрая для этого мира, Эмма, хотя тебе нужно думать именно о своих достоинствах и целях, — Пирс снисходительно вздохнула. У Райли были смешанные эмоции: она была в недоумении и одновременно данные эмоции приводили её к неустанному очарованию Эммой. Её хотелось защитить, привести в чувства, доказать, что она достойна большего, а другие не заслуживают её благосклонности. Даже Ксавье на какой-то миг ощущался препятствием, потому что девушка проливала из-за него слёзы и неуместно снижала свою самооценку. Эмма никогда не думала плохо о людях; она считала, что в каждом можно найти свои неповторимые качества. Даже Тиффани, несмотря на соперничество между ними, оставалась для девушки иконой красоты и элегантности, заслуживающей внимания её любимого человека. Эмма не могла бы разозлиться на неё из-за проигрыша, потому что её победа казалась справедливой. Но слова Райли в поддержку азиатки пробудили в ней тихое ликование. Оно чудилось мрачным на фоне гневных комментариев в сторону Тиффани, но всё же из-за него в груди разливалось тепло, утешающее постоянную боль. Эмма испытывала чувство вины за свою возникшую слабость, но у вины был вкус амриты. — Послушай, Эмма, — Райли неуверенно сделала шаг и, поддавшись импульсу, ласково стёрла пальцами влажные дорожки на щеках замершей подруги, — если бы я была на месте Ксавье и знала, что в меня влюблена такая прекрасная и добрая Эмма, я бы винила себя до конца жизни, если бы сделала неправильный выбор в пользу любой другой девушки. Я не знаю тех, кто мог бы быть лучше тебя. Тогда сердце Эммы затрепетало. Оно трепещет до сих пор, преданно храня тёплое воспоминание об их дружеской близости, ставшее внезапно неловким. Слова о правильном выборе не покидали её. Они безжалостно грызли Эмму даже тогда, когда она решилась признаться в своих чувствах Ксавье. Взаимность то подбрасывала её в небо, то грубо ударяла об землю, выжигая незримые стигматы слов Райли. Эмма, будучи идеалисткой, считала, что правильный выбор — быть всегда верной человеку, которому была посвящена её первая влюблённость. Она боролась за Ксавье, а он ждал её и получил надежду на их совместное будущее — азиатка просто не имела право разрушить их идеальный замок, построенный из обещаний и грёз первой любви, которую с восхищением и завистью идеализировали окружающие. Кем она будет перед собой, Кингом и другими людьми, которые ставят в пример их крепкую пару, если она признает, что её первая любовь оказалась неправильной? Вторая трещина была рождена из сомнений. Комната Райли напоминала стерильный райский уголок. Обои цвета кипучей пенки млеко, усеянные лавандовыми узорами, накладывали отпечаток покоя на душе. В углу стоял высокий кленовый шкаф, увитый уютным ароматом книг, и каждая обложка гармонично сочеталась с соседним фолиантом. На стеклянном столике покоились румяные бисквиты, а в гнезде льняной салфетки стояла корзинка с блестящими столовыми приборами. Лишь мякоть чужой постели могла позволить себе небольшой хаос — разбросанные компактные подушки с золотой вышивкой и несколько бумажных заметок. Эмма подумала с тёплой улыбкой, что именно здесь Райли безмятежно прячется от всего мира и пишет свои стихи, которые мечтают узреть все в их компании. Особенно сама Эмма и Ксавье, которые однажды осмелились обсудить идеи Пирс. Диалог о ней казался ненавязчивым, но почему-то оба ощутили неловкость из-за внезапно нарастающей увлечённости; из-за того, что имя подруги, часто витавшее между ними, обжигало губы. Это был не тот момент, когда они почувствовали, что незаконно вторглись в личное пространство подруги. Это было похоже на то, что незваный образ Райли появился между ними, вероломно нарушив их романтическое уединение. И самое паршивое, что замершие в осознании Ксавье и Эмма словно оказались не против. Азиатка всё время задавалась мучительным вопросом: «Почему не Тиффани?». Эффектная белокурая девушка, постоянно ластящаяся к её парню, не вызывала подобную зацикленность, хотя являлась поводом визита Эммы к Райли. Она хотела найти утешение, но в глубине души это казалось неудачным предлогом, который было слишком больно анализировать. — Он ведь наверняка скоро обратит внимание на Тиффани, верно? — прикусив подрагивающие губы, тихо и обречённо спросила Эмма. — Её настойчивость… — Тогда он будет полнейшим придурком, не заслуживающим тебя, — импульсивно перебила Райли. Но почти тут же, вглядевшись в печальный облик Эммы, она смягчила свою речь. — Любовь такой девушки, как ты, Эмма, большой и ценный дар. Подумай хорошенько, нужен ли тебе человек, не способный осознать такую простую вещь. Под спокойной аурой Райли пульсировал огонь. Она легко выплёскивала искры в острых замечаниях или завуалированной грубости на тех, кто несправедливо поступал с ней или её друзьями. И всегда прилагала усилия для того, чтобы оставаться мягкой для Эммы, которую она считала хрупкой фейри. Эти усилия вынуждали трепетать сердце. И ощущать укол стыда из-за мысли о другом. — Но Ксавье единственный для меня… Уста Эммы горчили, словно их пронзила ложь. Но это было не так. Она действительно была очарована Ксавье с их первой встречи и пыталась зачерпнуть хоть капельку смелости Тиффани для признания в чувствах, которой, как считала Эмма, она проигрывала. Звезда футбола должен был выбрать первую красавицу школы, а не кроткую азиатку. Когда девушка заполучила нечто недостижимое, её перестроенное сознание рефлекторно впилось щупальцами в него: она не могла отпустить его, уступить соперницам и сама не имела право взглянуть на кого-то другого — она ведь боролась, победила и была обязана носить с гордостью свой триумф. — Это ты у себя единственная вообще-то, — Райли картинно закатила глаза, словно Эмма несла полную чушь. И азиатка очарованно улыбнулась ей, на минуту выбросив из головы комплексы. Даже раздражительность Пирс была похожа на искусство: Райли изящно хмурила брови, благолепно поджимала чувственные губы и ставила выше свой мелодичный голос, химерически заполняя им голову Эммы, вытесняя из самых сакральных уголков упоминания Ксавье. Девушка откусила маленький кусок от пластинки нежного бисквита с вишнёвыми подтёками. Привкус был горьким. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь внушить себе эту мысль… — Знаешь, иногда я думаю, что сделала бы что угодно, чтобы ты перестала так несправедливо относиться к себе, — Райли придвинулась к подруге и накрыла её ладонь своей. В этом прикосновении была спрятана нежелательная ласка, которая обожгла их обеих. — Ты заслуживаешь… гораздо лучшего, — Пирс тут же притихла и смущённо отстранилась, словно сказала что-то лишнее, обнажив свою слабость. Тогда Эмма не заметила, что её подруга уже начала меняться: из скромного бутона она нырнула в пышную алую розу — страстную, собственническую, колючую. Райли перестала убеждать азиатку в том, что они с Ксавье созданы друг для друга и он обязательно будет выбирать её. Теперь Райли небрежно говорила: «Эмма, таких, как он, будет ещё миллион. На нём свет клином не сошёлся. Если он не в силах убедить тебя в том, что ты самая удивительная девушка в его жизни, тогда он не заслуживает тебя». Эмма не обижалась и почему-то не пыталась по обычаю противостоять словам подруги. Она внимала ей, но подмечала совсем другие вещи в их диалогах: её кукольные лазурные глаза, пухлые губы, мягкие волны волос и трогательную открытость, которая проявлялась далеко не со всеми. Её резкие комментарии в адрес любимого человека Эммы стали неважными на фоне её природного, почти мифического, обаяния. Третья трещина появилась из-за встречи спустя пять лет. У Эммы не хватило духу спасти жизнь Лили. Возможно, — она ловит себя на прогорклой мысли, — было недостаточно близости с ней, чтобы рискнуть своей жизнью и оставить Ксавье в одиночестве. Когда Эмма видит в бассейне тонущую Райли, у неё отключается инстинкт самосохранения. Она ныряет без раздумий, захлёбываясь не столько хлорированной водой, сколько своими запертыми чувствами, когда длинные каштановые локоны Райли опутывают лозами её руки. Образ Пирс превращается в прекрасную ундину, тянущую на дно, и азиатка охотно прижимается к её телу, думая, что она не против застыть как в янтаре, держа в кольце рук талию податливой подруги. Холод бездушной водной стихии не мог потушить язычки пламени между ними. Собственные мысли страшат. Эмма вынуждает себя подняться на поверхность вместе с Райли. Отдышавшись, азиатка задерживает взгляд на Тиффани, устроившей данный спектакль, и в ней просыпается тревога иного рода. Романо тоже попала под воздействие чар их подруги. В своих чувствах Тиффани могла быть навязчиво-ласковой или уязвимо-жестокой, Эмма читала её как отрытую книгу, и содержимое между строк вызвало в ней глубокую печаль, смешанную с тихой ревностью. Эмма всё ещё думает, что Тиффани заслуживает всего, что она пожелает. Но нечто внутри неё, напоминая какой-то древний инстинкт, заставляет её увести Пирс в укромный угол и дать хотя бы капельку воли своим чувствам. — Ты ужасно напугала меня, Райли. Во взгляде Эммы тихий реквием по её изношенным чувствам к Ксавье. В глазах Пирс неловкие и механические извинения за переживания азиатки. Между ними — тонкий диссонанс недосказанности, который они сперва не решаются разобрать. Должно быть, им не удастся сделать это в скором времени. Поэтому Эмма делает шаг вперёд, осторожно смыкая руки на талии Райли. Их дыхание, поначалу хаотичное, постепенно выравнивается, обретая единый ритм. В обычных обстоятельствах Эмма бы спросила разрешение, не позволив себе торопиться, но что-то внутри неё, — опоздавшее и печальное, — подтолкнуло к этому отчаянному и голодному рывку. — Мы обе мокрые… — растерянно прошептала Райли с горящими руками, застывшими рядом с манящим станом подруги. — Так нам станет теплее, — невинно пробормотала азиатка, положив голову на плечо Пирс. Она не понимала, что на самом деле говорит сейчас. Ей просто хотелось перекрыть тишину, в которой рождаются громкие голоса совести и колебаний. — Это не так работает, Эмма, — Райли тяжело вздохнула, покачав головой. Её сопротивляющиеся руки начали дрожать. — Я знаю. Но ведь немного помогает, правда? Райли думает, что это ни черта не помогает. Ирреальное тепло вспыхивает, но заживо пожирает их разрастающимся пожаром. Исполинское пламя мучительно напоминает о существовании Ксавье между ними, которое ей хотелось отчаянно отрицать. В шестнадцать лет, когда мораль ещё не совсем устойчива, а чужие отношения кажутся непрочными, было проще представлять себе их расставание, а свои действия — правильными. Ведь Эмма всегда страдала в отношениях с Ксавье: сомневалась в себе и в нём, искала несуществующих соперниц, ходила на нелюбимые футбольные матчи, когда должна была заниматься тем, что положено для фантастических и добродушных нимф. Она совершенно не ценила себя, живя в угоду парню, который втайне смотрел на Райли. В том возрасте вопрос «Они что, всё ещё вместе?» звучал не так грубо и отчаянно, а теперь он вызывал адскую головную боль и чувство собственничества. Хотя последнего было недостаточного для того, чтобы Райли призналась, как после своего падения в бассейн Ксавье утешительно прижал её к своему мускулистому телу, шепча что-то о горе из-за Лили. Девушка знала и чувствовала, что в этом объятии не было платонического тепла, в чью обёртку он упорно пытался засунуть свои побуждения. Каждая клетка тела девушки горела от неприятия чужого влечения, даже если оно пыталось отчаянно вернуться в свою тюрьму. Когда Кинг потрудился растерянно оправдаться, Райли строго оборвала его фразой: «Не надо, Ксавье, я всё поняла». Он проводил её виноватым взглядом, немо говоря, что не сможет поведать об этом Эмме — не посмеет причинить ей боль. Ему было спокойнее окунуться с головой в самобичевания, а после — вновь заняться реставрацией их разрушенного замка. Эмма ничем не отличалась от Ксавье, — вот почему они вместе, — между ними была лишь одна разница — Пирс не смела осуждать её, потому что мечтала о взаимности азиатки. Она сдалась, ответно прижавшись к Эмме и зарывшись носом в её пудрово-розовые волосы, похожие на воздушный зефир — тот, в котором было множество трещин с именем Райли Пирс. С тех пор этот зефир стал помятым и кривым, а его сахар почти раздробил зубы. Его уже было невозможно вкушать, но Эмма и Ксавье старательно пытались вернуть утраченное, закрывая новые повреждения с помощью старых. Потому что Ксавье больше не мог заниматься любимым делом — травма лишила его футбола. Он так же нёс на себе тяжёлый крест потери Лили, а Эмма была его опорой. Если бы она отвернулась от него в такой момент, она бы не смогла простить себя. И Ксавье, считающий себя оплотом для впечатлительной азиатки, упрекнул бы себя за отстранённость. Они были нужны друг другу. Так было правильно. Первая любовь, о которой Эмма с упоением читала в избитых новеллах, не могла быть ошибочной и её было невозможно предать. Трещин было всё больше, но паточные иллюзии оставались в приоритете, потому что так было привычно. Больше всего на свете Эмма боялась упустить стабильность в своей жизни, особенно после смерти Лили, внёсшей разлад в её хрупкий зефирный мир. Пытаясь исцелиться от обоюдной печали, они не заметили, как стали друг для друга всего лишь пластырями. Когда у Пирс случилась паническая атака из-за призрака Лили, Ксавье и Эмма окружили её с обеих сторон: справа её бережно поглаживали смуглые мужские руки, а слева нежно прижималась бледная девушка. Кинг обеспокоенно бормотал: «Райли, мы можем помочь тебе, просто выговорись», а Эмма трогательно вторила ему: «Пожалуйста, успокойся, ты можешь довериться нам». Они действовали как одна команда, не замечая, — или иронично делая вид, — что трещины между ними стали ещё больше. Это было издёвкой — оказаться в их ловушке, слушая искорёжнное «мы», и быть любимой теми, кто должен был любить только друг друга. Райли хотелось истерично рассмеяться и грубо оттолкнуть их обоих, плюнуть в них так же, как они плевали в неё своим фальшивым «мы». Обнимая её с разных сторон, они ведь оба понимали, к чему ведёт эта извращённая близость. Но когда Райли вернулась с панковской вечеринки, неся за собой шлейф алкоголя, она не удержала себя от абсурдных действий. И азиатка не увернулась от импульсивного поцелуя подруги, когда они остались вдвоём. Сначала между ними были долгие взгляды, — безмолвные диалоги о сокровенном, — а затем Райли поддалась вперёд, не выдержав нагрузку на влюблённое сердце. Эмма медленно прикрыла веки, словно смиренно принимая свой приговор — так было легче найти антидот от ядовитого шипения совести. Так было проще ощутить себя живой, получая желаемое через действия другого человека, более смелого и честного с собой. Никаких лишних прикосновений, кроме соединённых губ в будто бы предсмертном танце на острие. — Эмма, он всё ещё единственный для тебя? Пирс отстранилась, ища сквозь хмельную поволоку надежду. — Да… Слова слетели тяжёлым кремнем с уст Эммы. Возможно, это была её самая большая ложь, но девушка была недостаточно зрелой, чтобы признать её. И недостаточно храброй, чтобы перелистнуть страницу своей предсказуемой жизни. — Ты говоришь это, целуя меня, — с безрадостным смешком подметила Райли, вяло выпустив из кольца рук поникшую Эмму. — Прости меня, Райли. Я ужасный человек… Сердце Пирс разбивалось уже множество раз об углы собственных иллюзий. Ей бы хотелось винить во всём Эмму — за её доброту, скрытые намёки, приторные пудрово-розовые волосы, отражающие её стагнацию в юдоли грёз, и пластилиновую натуру, подстраивающуюся под чужие прихоти, но только не под личные желания. Райли хотелось бы ненавидеть Эмму, но её ангельский облик иронично призывал к раскаянию перед ней за порочные мысли. — Нет. Ты всё ещё осталась той лучезарной Эммой, перед которой хочется извиняться, даже если вина лежит на тебе. Сказав это с горькой улыбкой, Райли внезапно выпрямилась, оставив Эмму в одиночестве — наедине с её внутренней борьбой, страхами, подошедшим Ксавье, который провожал Пирс туманным взором, и растущими трещинами между ними.