Накануне

В мире Формулы-1 царило свое отношение ко всему мистическому и таинственному, что никак не объяснить, используя логику или научный подход. Здесь всегда было полно людей, которые в один день могут часами говорить о телеметрии, прижимной силе и процентах износа шин, а на следующий — украдкой класть под стельку крошечную карточку со Святым Христофором, потому что «так было всегда». Кто-то всегда заходит в машину с левой стороны, кто-то целует крестик перед стартом, кто-то носит одни и те же носки на каждую гонку, даже если они уже стоят колом. Всяких личных примет у гонщиков можно было легко найти великое множество: Ландо Норрис всегда шутил, что ему нужно потрогать определенную трубу в боксе, «иначе квалификация пойдет в жопу». Пьер Гасли иногда бормотал что-то на бретонском под нос, глядя в потолок, а пару раз даже открыто перекрестился перед тем, как сесть в машину. Хотя тот же Себастьян вообще на колени перед своим болидом всегда вставал и отвешивал несколько поклонов. А вот Серхио до сих пор мысленно здоровается с папой Иоанном Павлом Вторым, чья фотография ездит с ним в кокпите уже больше десяти лет. Макс всегда, еще с времен картинга, всегда надевал шлем в определенной последовательности: сначала левую сторону, потом правую, и обязательно проверка, чтобы номер был виден даже под визором. Оскар, в отличие от своего напарника, старался никогда не наступать на белые линии в пит-лейне, всегда заходить в машину с правой стороны и перед каждым выездом трижды постукивал по рулю. Механики давно уже привыкли к этой его привычке и никогда не комментировали вслух. Хотя давно было подмечено: если Оскар торопится и не сделает так, то круг может получиться не очень. А вот у Кими в качестве талисмана — его подвеска в виде китового хвоста, подарок от матери. Парень никогда ее не снимал, да и перед стартом он всегда шепчет что-то себе под нос на итальянском — то ли короткую молитву, то ли мантру, никто точно не знает, но после этого Кими всегда чувствовал себя спокойнее. Джордж Рассел верил в семейное число и всегда клал в карман комбинезона монетку, которая с ним уже больше десяти лет. Еще он требовал, чтобы шлем ему подавал только определенный механик, «тот самый», иначе квалификация будет проклята. А еще есть те, кто громко заявляет: «Я не суеверный, это все глупости». Но даже они, выходя из машины после тяжелой аварии с целыми костями и работающим сердцем, иногда на секунду поднимают глаза к небу и молчат чуть дольше обычного. Шарль относился к этой категории… но немного иначе. Он не раскладывал талисманы по гаражу и не требовал, чтобы никто не трогал его шлем до старта. У него не было привычки стучать по дереву или избегать определенных номеров. Он просто смотрел на все, что с ним происходило, и знал, что мистики в его жизни и так хватает. Шарль отлично помнил тот момент, когда машина внезапно потеряла привод и начала разворачиваться прямо перед стеной, а потом каким-то чудом сама поймала траекторию и не ударилась. В памяти навсегда осталась авария на старте Гран при Бельгии в две тысячи восемнадцатом, и если бы его словно что-то не дернуло наклониться в сторону, то не факт, что даже система HALO спасла бы шлем от контакта с шинами колеса машины Фернандо Алонсо. Он не забыл Спа, где после контакта с другой машиной его «Феррари» закрутило почти на триста шестьдесят градусов, но осталась целой передняя подвеска, и он смог вернуться в боксы своим ходом. Баку, Монца, Сильверстоун… список длинный, можно продолжать и продолжать. Каждый раз, когда все замирало буквально на волоске от столкновения, что-то словно вмешивалось, и происходили изменения. Совсем небольшие, почти незаметные, такие, как сдвиг на пару дюймов, лишние пол-оборота руля, которого он даже не помнит, и машина, которая в долю секунды словно сама «решала» за него. Прошлый год был особенно тяжелым. Аварии, отказы, моменты, когда Шарль сидел в разбитой машине и ждал, пока маршалы вытащат его, — но не было страшно, ни одного раза. Страх давно выгорел где-то между две тысячи восемнадцатым и две тысячи девятнадцатым, оставалась только тихая, спокойная уверенность: ему разрешают гонять дальше, несмотря ни на что. Он всегда знал, кто это, с самого первого мгновения, когда удалось избежать столкновения. И никогда не произносил имени вслух, потому что слишком личное, слишком больно даже спустя столько лет. Просто… Шарль знает и чувствует, но порой от этого легче не становится.

***

Уже наступил глубокий вечер, но в боксах «Феррари» все еще теплился приглушенный свет. Основные работы давно закончились, слышался только тихий гул кондиционеров где-то в глубине гаража. И никто уже не удивлялся, что Шарль приходил сюда самым последним накануне любой гонки; это была давняя традиция. Он научился не замечать, если кто-то из инженеров или механиков все еще задерживался в дальнем углу, а они, в свою очередь, старались не мешать и уж тем более не обсуждать ничего. Для него важно было просто оказаться здесь одному — ну, или почти одному — и сказать то, что нужно произнести. Но сегодня никого не было в гараже. Медленно Шарль подошел к своему SF-26; красный болид стоял неподвижно, освещенный только мягким светом дежурных ламп. Он остановился в паре шагов, внимательно оглядел и несколько секунд просто молчал, словно давая машине время почувствовать его присутствие. Тишина в гараже была густой, но Шарль явно ощущал, что здесь есть кто-то еще. Это давно уже перестало пугать, поэтому по своей давней привычке Шарль протянул руку и дотронулся до края переднего крыла. Пальцы медленно скользнули по холодному матовому карбону, сами собой рисуя невидимый номер, давно уже выведенный из списков. — Завтра гонка в Сузуке, — произнес он. — Это всегда особая трасса для нас с тобой, да? Вздохнув, Шарль закрыл глаза, и на пару мучительно-медленных секунд ему показалось, что кто-то стоит за его спиной. — Держи меня завтра, ладно? — почти шепотом попросил он. — Просто… держи. Шарль постоял так еще несколько мгновений, чувствуя, как металл под ладонью будто слегка теплеет. Потом медленно убрал руку, развернулся и направился к выходу из бокса, не оглядываясь. Ему не нужно было слышать ответ, он просто знал, что завтра все пройдет лучше, чем возможно. … Не волнуйся, все будет хорошо. Я всегда тебя держу.