«Сухота»

На празднике ничего не предвещало беды. День начинался прекрасно, и жители деревни – все поголовно – пребывали в лёгкой эйфории. Дети ждали дневных развлечений, юноши и девицы – вечерних гуляний, взрослые готовились к застолью, а старики вспоминали свои лихие годы с неизменной присказкой: «А вот в наше время…» Равнодушных в тот день не было. Не была исключением и пара недавно помолвленных молодых людей. Это будет их первый праздник как официальных возлюбленных, а через несколько месяцев – как супругов. Они познакомились совсем мальчишками, и год за годом становилось ясно, к чему всё идёт. И ведь моргнуть не успеваешь: помнишь его ещё неловким мальчонкой с очами оленёнка, который только начинал проявлять характер, – и вот перед тобой высокий юноша с самыми прекрасными кудрями, глазами, душой и всем, чем только можно. На любые комплименты – невольно розовеющие щёки и закатывание небесных глаз, от чего нежность пробивала ещё сильнее. Антон помнил всё: игры и веселье, совместное учение. Помнил, как впервые посмотрел на него не как на друга – и сердце заколотилось так, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Как бледное лицо розовело при любой их встрече – на прогулке или случайно. И первый поцелуй под калиной у реки. Тёплые руки на своём лице пробуждали нежность пуще прежнего, и желание прижать к себе, зацеловать, закружить накатывало до одури. Родители Антона почти сразу одобрили кандидатуру Олежи в женихи. Отец отмечал его покладистость и учение грамоте, матушка – трудолюбивость и хозяйственность. Он не мог им не понравиться. Антон вообще не представлял, как такой человек мог бы хоть кого-то оставить равнодушным. Его же приняли не так однозначно. Семья Олежи не была самой дружной, что уж скрывать. Михаил, глава семьи, будто считал своим долгом найти в супружнике сына хоть какой-то изъян, но после стопки-другой всё же дал своё одобрение. Аполлинария держалась прохладнее, но недовольства не высказывала. Больше всех радовалась Ольга – за счастье брата и за то, что теперь, по традиции, имела полное право искать себе спутника жизни. «Жизнь только начинается», – радостным соловьем пелось у него в груди. В этот погожий день, как сыну старосты, отец дал ему нехитрое веление: следить за соблюдением строгого запрета на любую работу. «Мир стоит – мы работаем, мир празднует – никто не смеет работать». Так было написано в книгах, что читали ему в детстве. Нарушителей ждал суровый штраф или даже изгнание из общины, однако на памяти Антона такого не случалось. Да и как можно заниматься бытом, когда душа поёт лесным ветром среди шуршащих деревьев и струится ручейком, впадающим в реку? Олежа вместе с сестрой и ещё несколькими людьми отправился с утра за травами для костра. Отец выслушивал жителей деревни, мать готовила к столу. Олежа вернётся, обнимет его крепко, пойдёт помогать его маме, а вечером они отправятся на ночные гуляния, прыгнут через костёр, будут водить с другими молодыми людьми хоровод. Олежа, конечно, потом утащит его ближе к реке – почему-то с детства его любимое место. Сплетёт им венки, свой опустит на воду, и тот легко поплывёт вдаль по течению. И быть им, как в сказке: долго и… – Олежа пропал! – кричит, срываясь на хрип, рыжеволосая девушка. Она бежит, спотыкается, на пути теряет корзину. Юноши и девушки обходят все ближние окрестности. Смотрят и поляны, где собирали травы, и ближайшие опушки леса, и берега реки. Ищут в деревне у родителей, у родителей жениха, у немногочисленных друзей – но всё одно: как в воду канул. Перевалило за четыре часа. В голову заседают недобрые мысли. Народ постепенно успокаивается – той жуткой, тягучей тишиной, когда надежда уже умерла, но никто не решается произнести это вслух. Даже сестра пропавшего, пусть и с печалью на лице, понимает, что произошло. По словам одного парня, Олежа отошёл к реке. Для многих это стало ключом к разгадке. Границы между мирами в этот день стираются, и немудрено, что юноша по неосторожности мог попасться водным духам, которые утащили его за собой. Антон и сам не помнит, как ноги принесли его к реке. Как прыгнул в воду. Пытался найти, пытался спасти, пока есть время, пока ещё можно отбить из рук поганой нечисти. Но всё было тщетно. Ни следа, ни тела, ни обронённой вещи. Ничего. К вечеру у Антона всё слиплось в один сплошной маятник обрядов. Мелькали лица родителей Олежи, которым ничего не оставалось, кроме как принять волю духов. Готовили обряд «откуп», чтобы защитить оставшуюся семью. Ольга – ей даже слёз нельзя было пустить, чтобы не утопить душу брата в мире мёртвых. Отец хлопал его по плечу – тяжело, молча. В горле – ком, язык в онемении. В солнечном сплетении – удушье, слова вымолвить невозможно. Матушка заботливо ставит еду на стол, но руки тяжёлые, не поднять. Да что греха таить – даже родная еда в глотку не лезет. Вода почти не пьётся: всё возвращает мыслями к реке. «Сухота», – с сочувствием назвал это отец. Несмотря на поверья, и страх перед нечистью, никто не мог его осудить. Тяжело осуждать человека, у которого умерла часть души. Поскольку тела для погребения не нашли, влюблённый должен был совершить обряды, приравниваемые к расставанию навсегда. Сожжение вещей. Чтобы душа умершего вознеслась на небо, следовало бросить в ритуальный костёр подарки, оставшиеся от любимого. Огонь должен разорвать связь между живыми. При одной мысли об этом становилось ещё дурнее, земля уходила из-под ног. Со скрипом в зубах и дрожащими руками в огонь полетели вязаные Олежей рукавицы, узорчатый платок и собственноручно вышитый пояс – подаренный не так давно как предложение брака. Этот факт окатил холодной водой, будто всё случилось только что. Затем – похороны по воде. Он и Аполлинария, как мать и жених пропавшего, пустили по реке венок, связанный Ольгой. На секунду в их глазах одновременно загорается надежда, когда венок отплывает от берега, – но так же быстро гаснет, когда он плавно идёт ко дну. Окончательный приговор вынесен: надежды больше нет. Свет и краски меркнут – навсегда и безвозвратно. Несмотря на удушье в груди, Антон объявляет о своей клятве. Обет безбрачия: никогда не полюбит, не обручится и не бракосочетается. Одна мысль об ином вызывает приступ тошноты – от одного варианта предательства, от ужаса, что душа Олежи будет ревновать и мстить. При жизни он таким никогда не был, но, по сказаниям, мир духов меняет людей. Отец говорил не спешить, но сам же понимал: повлиять он не в силах. Матушка лишь вздыхала – тяжело смотреть, как любимый сын тает на глазах. В какой-то момент всё начинает казаться затянувшейся шуткой. Сейчас Олежа вернётся, ужаснётся, что его похоронили заживо, скажет, что просто заплутал. Все будут причитать, очищать его обрядами от злых духов, семья, пусть и настороженно, примет обратно. И, конечно, он заключит его в объятия. Но никто не пришёл. Так проходит день за днём – в немом ожидании. За днями – недели, появляются дела, попытки забыться в работе и быту. Проходят месяцы. Семья Олежи успокаивается, перестаёт навещать, будто пытается забыть произошедшее. И вправду, всё выглядит как дурной сон, который не хочет отпускать. Проходит год. Два. Пять. Десять. Больше. Уже и неважно. На его лице – морщины, в висках – проступает седина. Родные и односельчане уже и не помнят, чтобы он когда-то взаправду улыбался. Та улыбка – тоже сон, из прошлой жизни. Семья Олежи вовсе забыла бы его, если бы он не был сыном, а в ближайшем будущем полной заменой, старосты. Да он и сам, честно говоря, не интересовался их делами – ему там делать нечего. Поколения менялись. Те, кто в его юность были детьми и под стол пешком ходили, уже сами готовятся к летнему празднику. Всё так же празднуют. Такие случаи – лишь часть жизни, часть общего цикла. На торжествах он не появляется, мутит его от всего этого, только следит за молодёжью, чтобы та не натворила дел до вечера. Дмитрий – совсем юнец лет семнадцати. Непутёвый, что просто ужас: неуч, разгильдяй, лоботряс. Пользы от него – как от быка молока, то есть никакой. Вот и сейчас: Антон заметил, как тот, оторвавшись от других, направился к реке. Река. Он старался там не появляться. Годы шли, боль от утраты притупилась, но не ушла – запряталась где-то глубоко в плоти и время от времени давала о себе знать. Проклятая память. Сны являлись ему с этой рекой. И не важно, что именно снилось: сладкие поцелуи или тело на водной глади – всё равно, всё едино. После пробуждения возвращали в реальный кошмар, где даже увидеть образ любимого невозможно. Возможно, с возрастом память исказилась, и то, что было во сне, с явью не имело ничего общего. Не важно. Сейчас в груди – лишь покалывающая паника. Грань в этот день тонка. Не нужно, чтобы ещё кто-то пострадал. Тем более что семья у Дмитрия большая. Антон идёт, минуя калину, раздвигает листву. И среди деревьев его очам открывается животрепещущая картина. На берегу, совсем рядом с водой – Дмитрий. Заворожённо слушает певучую мелодию того существа, что торчит из воды. Того, кого он любил. Того, кого похоронил. В воде, играя с волнами, был он. Пропавший почти два десятка лет назад Олежа. Стоя в оцепенении, Антон сначала не замечает, как то же самое молодое лицо поворачивается к нему. Пару секунд на нём играет хитрая ухмылка и почти лисий прищур. А потом смотрит – нечитаемо, будто пытается понять, кто перед ним. Брови хмурятся, лицо искажается какой-то жуткой, нечеловеческой усмешкой. Одно моргание – и слышится лишь «бултых». Земля уходит из-под ног. Почудилось? Погода сегодня жаркая, мало ли… Но заворожённый парень, что по-прежнему смотрит на неспокойную водяную гладь, развеивает это сомнение. Не показалось. Мужчина встрепенулся и, видя, что парень даже не двигается, подходит и даёт ему смачного подзатыльника. Дима очухивается, смотрит сначала недоуменно, потом недовольно – даже со злобой. Пока его тащат за воротник обратно к деревне, подальше от водоёма, он всё причитает, что старик совсем ополоумел и он просто хотел познакомиться с таинственным парнем в воде. Но старший не слышит. Отпускает только дотащив до самых ворот деревни. Под недоуменными взглядами прохожих хмурый мужчина отправляется домой. В голове пусто. Только мелькают кадры произошедшего. Олежа. Его ведь точно так же могли затащить под воду. Заворожить. Попросить помощи – неважно. Зачем ему поступать точно так же? Зачем губить чужую жизнь? А может, это вовсе не он, а нечисть, что взяла себе образ когда-то загубленного парня? Голубые глаза, от взгляда которых когда-то кружилась голова, теперь вызывали лишь ломящую боль в висках. Это не может быть он. Это всё сон. Кошмар. Он настолько погряз в мыслях, что не заметил, как за окном сгустились вечерние сумерки. Ноги сами вынесли за порог. Сами пошли по деревне. Сами – к реке. Может, он там никого и не найдёт. Оно и к лучшему. Лучше убедиться в своём сумасшествии раз и навсегда, чем продолжать жить в неведении. А его будто ждали. Прямо у калины, росшей в пару метрах от воды. Там, бледный как смерть, юноша с чёрными как ночь волосами смотрит исподлобья. Смотрит – и молвит: – Ты изменился. Антон не отвечает. Молодой парень подходит ближе. Холодные руки тянутся к лицу мужчины, оглаживают морщины, проводят по седеющим вискам. Руки холодные, влажные – но такие же молодые, как годы назад. Он берёт его за шершавые ладони, тянет к своему лицу. Кожа всё так же молода и свежа, разве что тени под глазами стали глубже. Сердце тает от забытой нежности. Ну конечно, это он. Его Олежа. Разве может быть иначе? Ни у кого не было таких касаний. Касаний, что будто говорят: «Прости, что не попрощался». Смотрит проницательно, руки отпускает – и идёт спиной к реке. «Прощай», – читает Антон в его глазах, когда юноша уже по пояс в воде. Нет. Ну уж нет! Второй раз они не расстанутся. Даже зачерствевшее за эти годы сердце не выдержит повторной разлуки. Не так. Не сейчас. Сапоги уже полны воды, когда худые руки пытаются вытолкнуть его обратно на берег. Олежа что-то кричит, но его уже не слышно. Это неважно. Всё равно они будут вместе. Вода смыкается над ними тихо и навсегда.