Веретёнце колется

Радко не сразу заметил, что в лесу непривычно тихо. Не шуршали мелкие зверьки, не стрекотали кузнечики, не пели птицы. Даже ветер, казалось, примолк в кронах деревьев. От этого стало не по себе. Неправильный лес. Зверя здесь не водится Не гнездится горлица… Он продолжал идти, силясь отогнать неприятное тревожное чувство. Говорил ему старый Беривой: «Не ходи, дурень. Не ходи, сгинешь». Эх, зря не послушал. Но что уж теперь? Утоптанная тропка вела в чащу, словно сама стелясь под ноги; по сторонам от нее вставали травы. Еще бабка Радке сказывала: стоит в этом лесу терем, и живет в тереме колдунья, что заплетает тропы и заклинает судьбы. Никто ту колдунью уж много лет не видал. Здесь одна на много верст В тереме невольница. Долго ли, коротко ли шел Радко, да зашел уже совсем в темную чащу, когда тропа раздвоилась. Встал он на развилке, не имея понятия, куда теперь идти. Она ниточку прядет, Веретенце колется. Лишь шепнет, и дальний путник Домой не воротится. Он выдохнул облегченно, услышав, наконец, птичий щебет. Ржанка, маленькая, пестрокрылая, игриво посвистывая, перелетала с ветки на ветку чуть впереди. Садилась и оглядывалась, словно приглашая следовать за собой — по правой тропе. Радко сделал было шаг следом, но остановился. Умно ли это, следовать за птицей? Выбора, впрочем, у него не было: дороги он все равно не знал. В легендах, ясное дело, ничего об этом не говорилось. С такой провожатой стало как-то спокойнее. Потому что эта пестрая птичка была чем-то понятным, из привычной жизни — он видел таких не раз в лугах, где мальчишкой пас коров. Да, что там, он и сейчас еще чувствовал себя мальчишкой, хотя еще недавно хорохорился и считал себя страсть каким взрослым. Таким взрослым, что решился идти в темный лес, говорить с колдуньей. Просить о милости. Ржанка свистнула требовательно, заставляя собраться. Словно говоря: «А ну, не отвлекайся, растяпа!». Радко тряхнул головой и двинулся, куда было указано. В лесу и правда стоял терем. Ну как терем? Теремок. Маленький, словно игрушечный, с резными наличниками, сделанными столь искусно, что Радко, не чуждый такой работы, застыл восхищенно: по дереву вились чудные звери, да невиданные цветы. Птица, приведшая его сюда, села на перила крыльца, переступила лапками и, склонив голову, посмотрела на Радко. Запоздало тот вспомнил, что, вообще-то, ржанки не живут в ле… Мгновение, и на месте маленькой пестрой птички на перилах, склонив голову набок и насмешливо улыбаясь, сидел парень. Радко аж подпрыгнул, мотнулся и чуть не грохнулся на задницу. Сердце билось заполошно, в глазах потемнело. — Эй-эй-эй! — парень спрыгнул с крыльца, взметнулись светлые кудри, сафьяновые сапоги мягко спружинили оземь. — Ты чего это? Тихо-тихо. — Он подскочил к Радке и поддержал под спину. — Чего ты напугался? Я тебя не съем. Ну, если только сам не попросишь. Едва проморгавшийся Радко увидел, что парень ему подмигнул. Убедившись, что нежданный гость стоит на ногах, он тут же отступил и снова застыл, по-птичьи склонив голову и разглядывая Радко. Тот ошалело пялился в ответ. — Ты… это… — Язык еле ворочался. — Это… Там… — Он кивнул, как дурак, в сторону леса. Парень хохотнул звонко. — А ты, смотрю, разговорчивый. — В голосе слышалась насмешка, но не злая. Да и сам он выглядел… Добрым? Хоть и колдун. Юный, мальчишка совсем, смешливый, кудрявый, что твоя кудель. С чудно изогнутыми бровями и золотыми глазами. Глаза, ладно, были странными. Он таких не видывал, чтобы цветом были как застывшая смола. Красивые. — Ты, значит, тот… колдун? — смог, наконец, выдавить Радко, внутри обмирая. А ну как сейчас и правда слопает, даром что щуплый. — Я-то? — Парень улыбнулся криво, на щеке появилась ямочка. — Ну, допустим, колдун. А тебе зачем? — Я… вообще-то, колдунью искал, — замялся Радко. — А-а-а-а, ну если колдунью, то тебе туда. — Он указал пальцем в сторону леса, откуда они пришли. И прилетели. Радко моргнул, посмотрел сначала на палец, потом на лес, и дернулся было в указанном направлении, как колдун звонко рассмеялся, откидывая голову. — Да стой ты уж, раз пришел, — отсмеявшись, сказал он. — Нет тут никакой колдуньи. Только я. — А как зовут тебя? — Радко решил, что если продолжит удивляться, точно помешается. Поэтому пусть будет как есть. — Ну, положим, Касьян, — прищурился колдун. — А тебя как кличут? — Радко я. Радмир то есть. — Хм, имя-то какое гордое. Поди, дружинник княжеский? Или, может, — он осмотрел Радко с ног до головы, — княжий сын? Решивший не удивляться Радко удивился и заржал, как конь: — Да какой дружинник, скажешь тоже! Тем паче, княжий сын. Ты на меня посмотри! Простой я. Деревенский. Не княжий, а сын кузнеца. Одежда на Радко была справная, и то верно — отец не обделял, но уж на княжьего сына он всяко не тянул. — Ну, простой-деревенский, проходи тогда. Отведай пирогов моих, да узвару. За пирогами, которые Радко уплетал так, что за ушами трещало, а Касьян лениво пощипывал, говорили. — А ты, правда… Ну, тропы заплетаешь? — набравшись смелости, спросил Радко. — Правда-правда. В моем лесу все дорожки знаю. Могу вывести из чащи, а могу… У-у-у-у-у, — он поднял руки и дурашливо оскалился, — так запутаю, что не вы-ы-ы-йдешь. Радко от смеха подавился куском пирога и закашлялся. — Ну, ты давай мне тут, копыта не откинь, гостюшка, — Касьян от души хлопнул его по спине. — Как мне потом жить-то, зная, что путника уморил. — Уф… — Радко вытер выступившие из-за смеха и кашля слезы. — А что, не морил до этого? Во взгляде Касьяна сверкнуло что-то. Сначала опасное, а потом вроде грустное. — Да как сказать? Может, и морил. Но тут давно путников не было, уж и морить-то некого. Но вот, ты пришел. — И что, заморишь? — усмехнулся Радко. В это почему-то не верилось. — А и поглядим. — Касьян снова склонил голову, будто птица, в которую недавно перекидывался. — Как себя вести будешь. — Да я… ничего такого, — поспешил убедить его Радко. — Я ведь колдунью искал, чтобы попросить кое-чего. — Попроси-и-и-и-ть, — протянул Касьян, лукаво улыбаясь. — Ну попроси, коли смелый такой. Радко выпрямился на лавке, разгладил рубаху. — Я… хотел попросить, чтобы колдунья… Чтобы ты меня… правильным сделал. Вот, — выдохнул он. Ну все, слова сказаны. Касьян выгнул и без того изогнутую левую бровь: — Правильным, это, прости, как? — Ну, правильным, — поспешил объяснить ему Радко, — это чтобы я, ну… как все… был. Женился, детишек там, хозяйство. Понимаешь? Касьян помотал головой, так что кудри хлестнули по щекам. — А что ж сейчас тебе мешает? — недоуменно поинтересовался он. — Да не то чтобы что-то… — начал Радко, — но… А-а-х! — махнул рукой. — Не хочу я! Не знаю! Просто не хочу. Не люба мне Катерина, а отец за нее сватает. И никакая другая не люба. Вообще никто! Я и Богдан, мы… всегда были вдвоем, сызмала. И, когда подросли, то… Я люблю его как… Не так, и… он тоже говорил, что любит. И целовал. И обещал всегда вместе быть. — Боль нахлынула приливом, потому что это, наверное, никогда не перестанет болеть. — А потом… потом он женился на Любаве. И сказал, что не такой он. Чтобы я не трогал его. Любава ребенка ждет, к зиме родится. — Радко понимал, что речь его стала совсем бессвязной, но отчего-то казалось, Касьян услышит. Не отмахнется, мол, что за блажь? Не высмеет, как сделали бы другие. Тот и впрямь слушал внимательно, разглядывая его лицо, будто силясь найти в нем что-то, что, быть может, прячется за словами. Но Радко там вовсе ничего не прятал. Он всегда был вот таким. Простаком, малахольным, как его звали в деревне, с душой нараспашку и сердцем наружу. Сердцем, которое Богдан, самый драгоценный на свете человек, словно изо всех сил сжал в кулаке и бросил под ноги. — Отец не слушает. Не хочет слушать. Он вообще, как матушка умерла пять зим назад, другой стал. Сначала от горя словно помешался, а потом как будто и здесь он, а как будто — нет. Он не такой был раньше, а теперь… Вот, — развел руками Радко, понимая: он вывалил все, что было на душе, незнакомцу. — Не видит меня как будто. Говорит, надо. Мол, взрослый уже, а все с детьми возишься, да свистульки вырезаешь. Своих уже детей пора. Меня вообще дурачком считают, знаешь? Да я, наверное, и есть какой-то такой. Юродивый. Но мне… Но я… Всегда был. — Он прикрыл глаза, потому что их вдруг начало нестерпимо жечь. Не хватало еще разреветься при едва знакомом колдуне, как маленькому. — Всегда был не таким каким-то. Не понимал, как… А хочу — таким. Чтобы как у всех. Вот и… сделай, если можешь. Радко чувствовал себя как бурдюк, из которого выпустили воздух. Но сказать, наконец, вслух все то, что мучило его так давно, было… наверное, хорошо. Легко. Он перевел опасливый взгляд на Касьяна. Тот, впрочем, не смеялся, не смотрел презрительно, как теперь, бывало, смотрел, Богдан, бывший некогда самым близким и любимым. — А кто, — голос Касьяна звучал ниже и глуше, словно гроза за лесом, — кто сказал тебе, что с тобой что-то не так? — Но как же? — удивился Радко. — Разве ж это правильно, вот так? Любить и… — Правильно — любить, — отрезал Касьян. — А все остальное пусть эти правильные себе засунут… В общем, ты понял, — неожиданно смутился он. Даром что колдун, а на вид — мальчишка. Радко рассматривал его лицо, гадая, сколько тому на самом деле лет. Кто их, колдунов, знает? — Что ж, добрый молодец, горю твоему я помочь могу. Да только просто так ничего не бывает. Готов ли будешь цену заплатить? — Готов я, — горячечно воскликнул Радко. — Измотался я от любви этой и от всего. Устал. Хочу, чтобы как все. Чтобы в покое жить. — В поко-о-о-ое, м-м-м, — протянул Касьян. — А не больно ли хорошо ты думаешь о покое? Эдак и завязнешь в нем, как муха в меду, чинный да сонный. И уже не ты будешь. А потом и вовсе поймешь, что жизнь твоя тебе снится. Не боишься? Радко с трудом поборол желание обнять себя руками. Ясно было, что Касьян не просто языком мелет, но ведь и он столько об этом думал, решился, пришел. Куда теперь на попятный идти? Посмотрел на Касьяна, упрямо набычившись, отчего тот фыркнул: — Ну, вижу, обдумал ты все, добрый молодец. Решение принял не сгоряча. — Глаза его при этом блеснули так, словно считает он совсем по-другому. Радко же понял, что рассказал ему все свои немудреные горести. Стало даже как-то стыдно. И тут он какой-то нескляшный, пришел с этакой дурью. Не зря рыжим родился, эх. Вот точно ни туда, ни сюда. — А ты тут… давно? — спросил он. Было жутко интересно, но немного боязно спрашивать. — Давно. Уже и не помню сколько. — Ты родился тут? — Нет. Пришёл. Тоже когда-то дорогу искал. — И не ушёл? — Не ушёл. — А… — Ишь ты, любопытный какой, — цыкнул Касьян, не переставая, впрочем, улыбаться. — Много будешь знать, скоро состаришься. Радко потупился. Было в Касьяне что-то такое… простое вроде бы, близкое. Посмотришь — парень как парень. Лохматый и смешной. Разве только одет чудно. А приглядишься — нет, что-то словно нездешнее в нем. Он подумал вдруг, что Касьян, наверное, хороший человек. Но не стоило забывать, что не человек тот вовсе. — Ладно, впрочем, — усмехнулся тот внезапно, — вроде не торопимся никуда. Спрашивай, чего узнать хотел. — Ну, — замялся Радко, — а как ты… колдуном стал? Касьян закусил губу и глянул позабавленно. — Выбрал. — Выбрал? — нахмурился Радко. — Разве ж такое можно выбрать? — Бывает, что и можно. Но выбор не очень простой. Смерть, видишь ли, чревата жизнью, но это все еще смерть. Чтобы родиться кем-то новым, ты старый должен умереть. И если плохие люди обидели близкого тебе человека, сломали, как сухую ветку, то, чтобы они получили по заслугам, иногда нужно попрощаться с чем-то, что, может быть, делало человеком тебя. Радко сжался на лавке, жалея, что съел столько — затошнило. Он представил, как что-то такое могло бы случиться с сестрой, Марьюшкой. Меднокосой и веселой, веснушчатой, словно яичко ржанки. Кого потерял Касьян? Мать? Сестру? Любимую? Тот, впрочем, тряхнул головой, сгоняя серьезность, хлопнул себя по коленям и вскочил с лавки. — Пойдем-ка, добрый молодец, — подмигнул он. — Покажу тебе, где тут что. Касьян провел его по дому, в котором, оказалось много светлых и просторных горниц, хотя снаружи тот был совсем невелик, — и исчез, словно и не было. Только воздух чуть дрогнул у крыльца. Радко постоял, огляделся. Лес вокруг дышал тихо, не враждебно — просто сам по себе. Он провел ладонью по перилам, по резьбе, на которой звери сплетались с цветами, и, помедлив, достал нож. Нашел у стены деревянную чурку и сел на ступеньку. Руки сами знали, что делать. Стружка вилась, как золотистая прядь. Из-под пальцев выходила птица — простая, как те, что он делал для ребятни. Он и не заметил, как перестал оглядываться. — Ишь ты, — послышалось за спиной. — Без спросу хозяйничаешь. Радко вздрогнул, обернулся и тут же смутился: — Я не… Касьян только фыркнул, глянул на птицу в его руках и ничего не сказал. Но и не забрал, не отнял. Радко прожил у Касьяна неделю. Помогал по хозяйству, смотрел, как тот колдует, спал в горнице, которая непонятно как помещалась в маленьком теремке, но как-то помещалась. Дни шли странно — то ли быстро, то ли медленно. Солнце светило, но не спешило к закату. Они то говорили, то замолкали; Касьян то водил Радко в лес, и тропы вдруг сходились там, где их раньше не было, то исчезал на время, оставляя одного. И как-то вышло, что Радко перестал чувствовать себя гостем. Будто всегда тут и жил. Однажды Касьян оставил его у развилки — не сказал ни слова, только глянул лукаво и исчез между деревьями, будто растворился. Радко постоял, посмотрел на тропы — одна манила светом, другая уходила в тень. Он поморщился, вздохнул и сел прямо на перепутье. — Не знаю я, — пробормотал он. — Значит, не пойду. Через время Касьян вернулся неслышно, соткался из теней и света и усмехнулся: — Упрямый. — Не упрямый, — отозвался Радко не вставая. — Просто не хочу наугад. Касьян хмыкнул, и с тех пор стал смотреть на него внимательнее, будто изучая. В другой раз сам сел рядом, вытянул ноги, и, кивнув на нож, сказал: — Покажи. Радко вырезал свистульку — простую, без затей. Протянул. Касьян дунул — звук вышел кривой, смешной. Он рассмеялся, откинув голову. Радко засмотрелся. Он вообще стал часто любоваться им. Парень как парень — красивый, да. Но иногда Радке казалось, что изгиб его плеча — излучина реки, пряди волос — солнечные полосы меж деревьев, а его голосом говорит лес. — Эх, Радушка, — выдохнул Касьян наконец, отводя прядь с радкиного лба, — дурачок ты. То, что ты мне принес и отдать решил — и есть главное. Бывало, что они просто сидели молча. Ветер шевелил траву, свет ложился пятнами. Радко думал обо всем сразу — и ни о чем. Думал о том, кого и что любил когда-то. И о том, кого, кажется, готов полюбить сейчас. Смотрел и не мог насмотреться, наслушаться, напиться им. На исходе недели, когда солнце уже клонилось к закату, Касьян сказал: — Пойдем. Покажу, — и повел его в одну из горниц. В горнице было светло и пусто. В косом солнечном луче, чертящем полосу на полу, плясали пылинки. Прялка выглядела обычной: на такой пряла матушка, когда была жива, а после нее — Марьюшка. Но каким-то немыслимым образом Радко знал, чувствовал, что и необычной она была тоже. Рядом, в большой плетеной корзине лежала непряденая кудель, из корзины тянулась нить, намотанная на веретено. Он недоуменно обернулся к Касьяну, на что тот улыбнулся, по обыкновению, криво и пожал плечами. — Не мужская работа, да. А что делать, коли я один живу? — Да я и не… Но Касьян не дал ему договорить: — Я расскажу тебе, Радушка, главное, что понял за эти годы. У всего есть цена. У колдовства. У отнятой жизни. У перемен. — Касьян повел плечами и продолжил: — И важно, чтобы ты понимал эту цену и был готов ее заплатить. — Он взялся за нить и повел ладонь вниз. Нить окрасилась красным. Потянул, и тут же Радко словно потянули за что-то возле сердца. Важнее сердца. Сильно и больно, заставляя звучно выдохнуть и крепко-крепко зажмурить глаза. Красное пролилось на пол. Касьян стоял, чуть опустив голову, прямой и тонкий, без капли своей уже привычной смешливости. Радко хотел броситься к нему, обнять, утешить, — но не посмел. Или не нашел в себе сил, потому что в груди невыносимо саднило. Что-то покидало его: что-то, чем был он, или что было им. Он не знал больше, кто он такой. В горле стоял ком. Касьян поднял взгляд, и откуда-то со дна золотых глаз на Радко глянула вечность. — Я могу дать тебе то, за чем ты пришел. Но это не будет просто так. Никогда не бывает. — Нет! — воскликнул Радко, беря его за запястье и заставляя отпустить нить. Сердце гулко бухнуло, и он ощутил, как мигом вернулось все — радость и боль, смех и слезы. Голубые глаза Марьюшки и льняные кудри Богдана. Рука отца на плече, улыбка матери. Все, чем был Радко. — Нет! Не будешь ты за мои желания платить своей кровью. Теперь я знаю, как ты сплетаешь судьбы! Ты отдаешь свою… Нет! — Радушка… — начал Касьян, — что ты… Радко смотрел. Смотрел на этого юного древнего колдуна, на насмешника с птичьими повадками, — и понимал что-то. Про мир, про жизнь. На мгновение все сложилось перед его взором, сплелось — нить за нитью, как узор. Травы, тропы. Судьбы. Любовь и боль. Выбор и цена. Цена, которую однажды заплатил золотоволосый мальчишка — и перестал быть собой. Стал нитью, дорогой, самим колдовством. Но не чьей-то судьбой. Он вдохнул, как перед прыжком в ледяную воду, склонился к нему и поцеловал. Касьян пах лесом — травяным соком, полевыми цветами, влажным мхом, а губы его были слаще меда и дикой малины. Он застыл в руках Радко, выдохнул пораженно. А потом, словно ручей, влился, втек в его объятия, гибкий, живой и теплый. — Лада мой, — шептал ему Радко, не переставая целовать: глаза, нос, щеки. — Какой же ты… Касьян отстранился первым, будто очнувшись. Рука его на мгновение задержалась у щеки Радко, и тут же опустилась. — Не надо, — тихо сказал он. — Не спеши. Радко смотрел на него: как не надо? Когда все в нем уже тянулось, отзывалось, жило. — Ты не понимаешь еще, — добавил Касьян, в голосе не было ни привычной насмешки, ни прежней легкости. — Здесь легко остаться. Слишком легко. Слова эти словно холодной водой окатили. Радко отступил на шаг, провел рукой по лицу. Сердце все еще билось — гулко, неровно. Он вдруг ясно почувствовал: если останется — уже не уйдет. Ни завтра, ни через год. И не потому, что не сможет, а потому что не захочет. А там — отец, Марьюшка. Дом. Он вдохнул, глубоко, силясь унять дрожь. — Я… — начал он, но не договорил. Касьян только смотрел — внимательно, тихо, знающе и самую малость грустно. Радко ушел на другой день, унося с собой все, с чем пришел, но оставив что-то иное, не менее важное. Дорожка словно сама ложилось под ноги, травы шелестели, ветер шумел в кронах деревьев, пели птицы. Его не успели хватиться: время в лесу текло иначе, в деревне прошла всего одна ночь. Только Марьюшка волновалась, хоть и думала, что он ушел на дальний выпас. Радко старался жить как раньше. Не думать о резном тереме в лесу, где живет золотоглазый колдун. Далеко-далеко шел ты лесом и устал, И во снах усталых видел алые уста Веретенце нож подточит, но не тронет нить, Ведь судьбу свою никто не сможет изменить. Яркие, точно лук изогнутые губы. Кривая улыбка, хитрые глаза. Свет мой. Лада… Как теперь жить, зная, что где-то там есть ты? Дни сплетались в месяцы, минул год. Прошли весенние паводки, в лугах встали травы. Радко работал в кузне и в поле, возился с детьми, вырезал игрушки, чаще всего — птиц, и получалось у него работа тонкая, какой здесь раньше не видывали. На Купалу девки пускали венки по воде, прыгали через костер. Радко смотрел в огонь и видел золотые глаза. Иногда, понял он, нити сплетаются так, как ты и представить не мог, и цена этого — оставить все, чем был. Радко ушел на рассвете. Поцеловал Марьюшку в лоб, хлопнул по плечу отца. Прошел мимо дома Богдана, не повернув головы. Зверя здесь не водится, Не гнездится горлица… Он долго шел по затихшему, замершему во времени лесу, пока не услышал посвист ржанки.