You and me

Стоять бок о бок с человеком для меня в новинку. Ты видел эти следы на моём теле. Я симпатизирую людям, но взаимность? Да и можно ли это назвать взаимностью? Конец рано или поздно настанет, и наши пути разойдутся. Врочем, со мной часто такое бывает. Со временем привыкаешь. Это страшный наркотик — привыкать к такому. Легче в моменте, но…       Но-но-но…       Годами находясь среди людей, начинаешь замечать их взгляды, жесты, читать между строк. Тяжёлый вздох, напряжённые на мгновение плечи, вздрогнувшие пальцы рук, лёгкая усмешка, отведённый взгляд, стыдливое сжатие…

***

Конечно я тогда всё понял.       И каждый раз подставляю тебе свою спину. Но после каждого раза мне всё спокойнее. Я верю тебе, правда. Но мне ужасно непривычно. Может, это лишь предубеждение? Но как лишиться предрассудков, когда здесь замешан мой брат? Это никогда не заканчивается чем-то хотя бы просто плохим.       Я теряю сознание, но даже сквозь плывущие пред глазами сгустками тьмы я ощущаю твои руки, когда ты подхватываешь меня. Где-то сбоку, но я совсем не могу стоять. Прости, что взваливаю это на тебя. Мои идеалы обременяют тебя. Неужели ты смирился лишь из-за того, что ты сопровождающий? Нет. Совсем нет.       Конечно же нет.       Мне снова кажется, что я падаю, но нет, ты лишь перехватил меня поудобнее. Каратель достаточно тяжёлый, ты привычно несёшь его на правом плече, словно он ничего не весит. Почти забавно, я на соседнем плече тоже словно ничего не вешу. Возможно, я тоже в каком-то смысле твой крест. Прости, мне так жаль.       Ты слегка хромаешь — тебя снова задели пули? Мне жаль, мне ужасно жаль. Я правда хочу сделать хоть что-то, но и пальцем пошевелить могу едва ли.       Кач-кач из стороны в сторону. Кажется, вокруг стало спокойнее? Меня словно тошнит, но не желчь и не желудок так разъедает изнутри. Спасибо тебе, спасибо. Комок в горле стекает промеж губ. Кажется кровь. Даже если вокруг тихо, в моих ушах ужасный звон. Словно меня подвесили вместо языка колокола, и я головой бьюсь о сияющую бронзу. Вот только сияют звёздочки в глазах, а не переливы металла, и бьюсь я головой о плиты, когда мы упали. Пулемётная очередь звучит глухо. В мутном пространстве я различаю твой силуэт, когда ты выглянул за стену.       — Сиди и не дёргайся, идиот, — шипишь ты на меня, когда я пытаюсь встать. Точнее, я качнулся в сторону, и, кажется, завалился бы, не подхвати ты меня. Снова. Опять.       …и мне так хорошо, когда пару секунд моя голова покоится на твоём плече. Наверное, если мне суждено умереть, я бы умер в твоих руках.       Возможно судьба уготовила мне смерть от твоих рук. Возможно, это не так уж и плохо.

***

Солнце припекает и я совру, если скажу, что мне хочется напомнить о том, что я уже какое-то время вполне функционирую для… наверное, чтобы лечь навзничь и обозначиться, что вообще-то ещё жив. Плавные покачивания и шуршание песка под ногами. Как долго ты идёшь?       Я не хочу просыпаться.       Впрочем, лениться долго не получится.       Прохлада тени. Кажется, ты посадил меня. Я кашляю, когда вода хлынула в лицо. Глотку спазмит от попавшей жидкости.       — Эй, нахал, хватит спать.       — Не сплю-не сплю, — я лениво отвернулся. Но вода продолжает литься и затекать за шиворот. Щекотно, — хватит!       Я думал, что сейчас день, но сумерки сменяет ночь, а яркий свет от керосиновой лампы слегка слепит. Чердак пыльный, но в общем и целом для ночлега сойдёт. Не так уж и уныло, когда есть приятная компания.       Хочется понежиться на нагретом некогда солнцем полу, но с ясных звёзд в окне мой взгляд скользит по твоим открытым плечам, одно из которых ты тщательно бинтуешь. Решил не пользоваться теми растворами лишний раз?       Ровный загар тёплого цвета. Хочется уткнуться в изгиб твоей шеи, уснув в…       — Тебе помочь? — Вырывается у меня. Хватит уже думать о подобном.       Ты фыркнул, усмехнувшись. Наверное, тяжело было меня нести на больном плече, ты так устало опёрся о стену.       — Агной хукой? — зубами сжимаешь бинт.       Одной? Я смотрю на протез — всё на месте. Чего?       А ты смеёшься, что я повёлся. Слегка морщишься, когда в боку неприятно кольнуло. Меня тоже пробивает на смех.       До меня потихоньку доходит запах еды из лежащего рядом пакета. Как давно я в отключке?       — Умойся сначала, — в лицо прилетает тряпкой, когда я попытался посмотреть содержимое.       Драматичный вздох. Рука едва держит даже небольшой вес. Словно я напился. Может, неудачно упал? Осторожно щупаю конечность, и когда дохожу до локтя, то всё тело пронзает болью. Да, видимо, прямо в нерв. Брр.       — Эх ты, стрелок, — тряпка из руки словно исчезает. Перед глазами всё ещё немного плывёт. Это слегка беспокоит. Давно меня так не прикладывали.       Придерживая за подбородок, ты слегка грубовато оттираешь присохшую на виске кровь.       — Полегче, — мычу я, хотя вообще-то мне всё равно. Наверное, мне всё равно, что происходит, если ты...       — Не ной и терпи, — в твоём голосе даже нет раздражения. Лишь сосредоточенность в движениях. Я ещё ничего не успеваю сказать, как уже слышу, — захлопнись. Никаких извинений.       ...       Ладно.       Ладно, как скажешь.       Мы так близко сейчас, но так далеко. Мне кажется, что размеры вселенной — лишь крупица того расстояния.       Знаешь, мне всегда казалось, что в твоих чертах есть нечто озорное и кошачье. Особенно когда ты так щуришься в полутьме, а зрачки большие-большие, окаймлённые синевой.       — Что?       Я качаю головой, снимая с твоих волос паутинку.

***

Своеобразный ужин из бутербродов и пары булочек с водой проходит в тишине. Лишь с улицы доносятся пьяные крики. Мне снова стыдно, но ты смиряешь строгим взглядом, и я снова закрываю рот.       «Отоспавшись» днём, я лишь немного подремал. Начало светать.       Глухие звуки. Видимо под чердаком у кого-то спальня, и громкому храпу вторит скрип кровати. Кот, лазающий по крыше. Малиновый рассвет переходит в лазурь, затмевая перламутр двух лун.       Лежать немного надоедает, я лениво потягиваюсь. Так хорошо.       Лёгкий ветерок подвывает в щелях стен, из треснутого окна дует, и ты ёжишься. Да, наверное, в комнате и правда прохладно. Не то, чтобы на мне действительно сказываются небольшие перепады температур, так что… Наверное, ничего страшного?       Ты спишь чутко, но когда я набрасываю на тебя пальто, не подаёшь вида. Иногда наша игра в «я знаю, что ты знаешь» меня утомляет, но сделать первый шаг я не решаюсь.

***

Запах сигарет.       — Я уж подумал, что ты сбежал, — ты приводишь в порядок Каратель. Каратель…       — Нет-нет, куда же я убегу? — В ответ на улыбку слышу «действительно», ставлю пакет с продуктами и ещё некоторыми вещам на пол, стараясь не думать об этом снова. — А где…       Ты киваешь в угол. Пистолет лежит на аккуратно сложенном пальто…       Утро проходит так же безмолвно. Греться на солнышке изнутри тоже неплохо, по-этому я иногда посматриваю в твою сторону, немного тоскуя о том, чего у нас не было.       Запах сигарет...       Ты курил в моём пальто?

***

Помимо похождений по городу, как-то само собой вышло, что мы оказались у Церкви. В неё заходить мы не то, чтобы планировали, но ты встретил какого-то знакомого священнослужителя, с которым, перекидываясь формальностями, мы зашли внутрь. Сидели на скамье, слушая весьма невнятные проповеди. Возможно, там и можно было разобрать слова, но мои мысли отчаянно не хотели вникать в суть, я весь день в каком-то сонно-отрешённом состоянии, какое бывает от перегрузок или типа того.       Амвон. Светлые стены. Пахнет нагретым деревом, свечами и благовониями. Солнечные лучи слепят, и ты поворачиваешься немного ко мне, чтобы не щуриться так сильно.       Поблизости сидели, о, какое чудо в нынешнее время, пожилые люди. Ты редко на что реагируешь, но от прозвучавшего «капелла» тебя аш передёрнуло. Со стороны лишь слегка напрягся, но для простого напряжения слишком сложная эмоция на лице.       Смотришь так пронзительно в ответ, как будто я засёк тебя перед побегом. Или словно убежать должен был я. Возможно, мне давно стоило это сделать. Но разве от тебя сбежишь?       Стараюсь улыбнуться, правда. Но ты хмуришься, и хотя понимая, что это бессмысленно, продолжаю. Смотрю на собственные сложенные в замок пальцы, выдыхаю задержанное дыхание. Так странно. Была ни была.       — Я… кхм. Могу я тебя спросить?       Ты поправляешь очки, словно тёмное стекло — непреодолимая преграда, которую ты возводишь между нами. Мои очки — такие же стены. Я их снимаю.       — Ты… Тебе нравится это? — Я обвожу дужкой очков зал, не указывая ни на что определённое, но в этот обведённый полукруг выходишь и ты.       Лениво отводишь взгляд, вздохнув. Наверное, слишком абстрактно, но вопросов не задаёшь.       — От сюда ничего не слышно. Какой-то жалкий лепет. Разве так читают священные тексты?       — Ты за грандиозность? — Почему-то меня начинает забавлять это.       — Я за выполнение своих обязанностей должным образом. Не более.       Не более.       Вот как.       — И всё же? Хотелось бы чего-то… Не знаю…       — Невозможного? — Ты молчишь какое-то время, смотря поверх сидящих вокруг людей на Образ. — Это сложный вопрос, Колючка.       Я перехватываю твою руку. Не стоит здесь курить. Цыкнув, ты встаёшь.       — Пошли от сюда. А то всевышние силы направляют тебя на самоликвидацию.       Подавляю смешок. Выходя, придерживаю тебе дверь. Ты остановился, последний раз смотря внутрь.       — Тебе надо поменьше думать о ерунде.       Просто после некоторых размышлений, самокопания и тщательного омывания передней поясной и префронтальной кор адской смесью из опиума и ртути, я выбрал эту жалкую попытку, а не выкурить три сигареты подряд, а после ещё полторы пачки сверху в течение дня.       Но я не могу тебя винить. Зря я это начал.       — Нечего тут улыбаться.       Зря-зря-зря…

***

Затхлая комнатушка в гостиннице-развалюшке больше напоминает чулан. Однако ж это самый приличный номер, потому что в соседних либо драные матрасы, либо… ну, знаете, разные жидкости в разных местах, так что, побрезговав, обустроились здесь. Не то, чтобы у нас много вещей, чтобы придать помещению обжитый вид.       Окошко, небольшая кровать в правом углу. Тумба, на которую я скидываю ремень с кобурой, в левом. Справа от входа вешалка. На ней теперь пальто и пиджак. Слева в углу стол, за которым мы ужинаем горячей едой, и я пытаюсь разговориться, но даже вино не придаёт веселья. Ванна тоже слева. Теперь Каратель напротив кровати. Пахнет твоими сигаретами. Можно ли это назвать уютом?       Блаженно растягиваюсь в постели. Как же давно я не спал в кровати. Последнее время приходилось кочевать по диванам в барах, на ящиках в складах, на крышах или даже в пустыне под открытым небом, чувствуя, как песок забивается под одежду. А тут вам и душ, и свежая еда, и даже сон под одеялом, хоть и на скрипучем матрасе. Жизнь прекрасна.       Особенно, когда…       — А ну сдвинься, — ты пихаешь меня под бок, и я с невыразимой силой воли, преодолевая лень, перекатываюсь к стене, пока ты залезаешь под одеяло и закуриваешь сигарету.       Особенно, когда в ней есть ты.       Сердце пропускает удар. Какое-то время я рассматриваю трещины в древесине, но быть спиной к кому-то невыносимо. Прости. Я всё же повернусь, ты не против?       Ссадины на твоём лице почти затянулись. Это хорошо.       Сегодня выдался на редкость спокойный денёк. Прогулка по городским улочкам, сладости на местном рынке и помощь кому-то с починкой крыши. И чего ты так беспокоишься по мелочам? Подумаешь, я свалился всего-то с третьего этажа. Я же никого не задавил.       Церковь.       Сейчас ты выглядишь так спокойно. Мне хочется, чтобы всегда так и оставалось. Скитание по городкам, ночлег где попало, пускай даже перестрелки, если ты рядом. И время от времени возвращение в Твой Приют. Мне бы хотелось видеть чаще то выражение лица, когда ты встречаешь детишек. Ты так прелестно щуришь глазки. А когда долго смеёшься, на лице появляется румянец. И этот озорной прищур, когда ты чем-то забавляешься. Иногда даже мной.       Твой задумчивый взгляд с Карателя сползает на меня. Ты всё понимаешь. И понимаешь, что я всё понимаю, и это тебя слегка раздражает. Мне хочется отвернуться, подставить спину в уязвимости, хочется убедится, что ты всё же выстрелишь, и более не думать об этих странных вещах, которые всё чаще витают на фоне некогда ещё более-менее спокойных мыслей.       Протягиваешь мне остаток сигареты. Знаешь же, что не курю. Я мотаю головой.       Сделав последний вдох едкой дряни, задерживаешь её в лёгких. Прикрыв глаза, тушишь сигарету в стакане. Нагнувшись, выдыхаешь дым мне в лицо, и я тут же захожусь в кашле, отталкивая тебя. Ну и как ты потребляешь эту гадость пачками? Сегодня ты выкурил целых две. Много думаешь? Что же тебя так волнует весь этот день?       Хотя думаю, нас волнует примерно одно и то же. Просто я не курю.       Твоя кожа пахнет табаком и теплом солнца. И чем-то словно совсем родным. Далёким и недосягаемым, как галактики. Домом?       Мне хочется чаще находится вот так близко. Под одеялом так тепло, и я чувствую себя зверьком, отогревающимся у кого-то под боком. Когда я ёрзаю, ты опускаешь лицо в мои волосы, слегка вдыхая, и это почти щекотно. Пахну ли я для тебя домом?       Осторожно приподнимаю руку. Пожалуйста, скажи, что можно, скажи, что нельзя, оттолкни меня назови ненормальным но лучше не отпускай вообще-то я не должен думать о таком думаешь ли о таком ты что ты думаешь знаешь ли ты в этот раз а знаю ли я но пожалуйста пожалуйста я прошу тебя ядаженезнаютолкомочёмпрошуятакмногообэтомдумаючтомнекажетсяещёнемногоиясойдусумадочеготыменядоводишьдочегоясамсебядовожуэтотактактак…       Ты касаешься моего запястья, опуская на свою грудь. Мне хочется с криками выбежать из комнаты и запереться в ванной, просидев там до утра.       Тык. Ту-руу~тук. Тык. Ту-руу~тук…       И так раза три за секунду.       Ты тоже волнуешься?       Я всё же поднимаю взгляд. Боюсь увидеть тебя. Ещё сильнее боюсь не увидеть. Кровь бьёт в виски тягучими ирисками, замедляя восприятие времени.       Ты слегка поджал губы. Смотришь так пристально. И словно с сожалением.       Я не хочу обременять тебя, по-этому как можно скорее вытираю предательскую слезу и отворачиваюсь к стене. Воткни мне нож прямо в шею. Или промеж рёбер. Вдруг, попадёшь в унылое сердце.       Чувствую осторожное, но твёрдое прикосновение к плечу:       — Наверное, нам стоит поговорить?       — Тебе есть, что сказать?       Ты молчишь какое-то время. Твоя рука греет мою кожу сквозь тонкое одеяло.       Мне казалось, что мы всё уже сказали в Церкви.       Кому я вру? Ничего так и не было сказано.       — И да, и нет.       — Мне тоже.       Всё сразу и ничего одновременно.       Я всё же повернулся. Ты тихонько устраиваешься у меня на плече и твой лоб касается моего виска.       Если я умру, могу я умереть сейчас?       — Я бы хотел, чтобы это было правильно, — бархат твоего голоса словно колыбель, в которой мне хочется забыться. Поднимаешь на меня синеву своих тёмных глаз. Я хочу плакать.       «Я бы хотел, чтобы мы встретились не здесь, не так, и не будучи теми, кто мы есть» — верно?       Мне всё равно где и как, если это будешь ты.       Я склоняю голову, осторожно касаясь губами твоих разбитых губ. Терпкий запах табака. Табака, который ты обычно куришь. Табака, которым после сегодняшнего утра пропахло моё пальто. Табака, две пачки которого ты сегодня выкурил. Табака, которым хотел бы пропахнуть я, если это выжжет твой след на моей коже. На моей душе.       Мне будет тяжело тебя потерять.       Ты целуешь моё лицо, лёгкую россыпь веснушек, которые обычно почти не видно. Родинку на нижнем веке. Я не хочу открывать глаза. Я боюсь, что открыв их, я ничего не увижу, кроме пальто на вешалке. Никого не увижу. Чувствую лишь этот полу-бредовый мираж, укутавшись в одеяло. Что крест у стены — лишь тень от штор, что запах табака идёт от окна соседей, что это всеобъемлющее тепло — больная фантазия от перегрева на этой безжизненной планете, на которой вымерло всё живое, дав волю червям.       И не только им.       Ты убираешь волосы с моего лица, гладишь щёки, а я снова плачу.       — Эй, я от тебя совсем ничего не требую. Если хочешь, можем сделать вид, что ничего не произошло, – добавляешь совсем тихо.       Не надо. Пожалуйста, не надо.       Ты не спрашиваешь о слезах. Ты знаешь. Ты всё-всё знаешь. Мы оба знаем.       Тебе правда не всё равно, Вульфуд? Николас? Могу ли я звать тебя Нико? Я не могу смотреть на то, как твои глаза увлажняются. Знаешь, когда тебе грустно — это нормально. Плакать. Но неужели ты плачешь из-за меня? Разве это хорошо, что я заставляю тебя плакать?       Я нежусь в твоих объятиях, словно недоласканное животное. Наверное, так и есть. Ты же помнишь, что я не человек, Вульфуд? Наверное, ты тоже не совсем человек, раз пулей тебя не убить.       Они все давно уже не совсем люди, Най.       Думаю, твой вес на мне должен ощущаться иначе. Но вечная засуха никого не щадит. На секунду ты кажешься мне совсем маленьким. И как ты носишь два креста?       Что их жалкие сто лет значат для нас, Вэш? Най, пожалуйста, давай не сейчас. Думаю, мы могли бы оставить тебе одну игрушку раз уж тебе так скучно со мной Най пожалуйста я прошу давай не сейчас жаль твой зверёк поживёт недолго наверное тебе будет грустно хоронить очередного паразита впрочем мы могли бы завести червя наверное они даже лучшелюдейнесейчаснесегоднянездесьпозвольмнеостатьсяненачинайнеговориничегомненеговори…       — …ывает Тайфун, приём. Где ты носишься, Ураган? — Ты складываешь руки под подбородком, устроившись на моей груди. Над моим сердце. Но ты давно глубоко под кожей, под рёбрами, вплёлся в альвеолы, запутался в глубине бьющихся артерий, ты словно нечто само собой разумеющееся в клетках моей ДНК.       Ты знаешь, где я витаю. Конечно же ты знаешь.       Я зарываюсь пальцами в твои волосы, и ты прикрываешь глаза, устало вздохнув. И всё же тебе тяжело, Вульфуд.       Когда всё закончится, если всё закончится, ты позволишь мне навещать тебя в Приюте?       Руками водишь по моей майке, с интересом нащупывая шрамы. Я бы отвернулся, но разве отвернёшься от твоих глаз? Словно ясная ночь в пустыне, словно тёмная комната с ночником, словно самый сладкий сон. В них луны, словно в синиве ночного бриза, который я видел лишь на записях, который я бы хотел увидеть, который я бы хотел показать тебе, если бы мог. Чисто в теории, я бы мог сделать небольшое озеро. Но… Прости. Не могу. Я не могу. Хочу отвернуться, но твои глаза, глаза, которые словно полумрак уютной комнаты, словно тепло в темноте одеяла, словно чёрный кофе с плавающей голубикой, словно самый тёплый ветер надвигающейся ночи. Словно чернильный рисунок, словно рисунок фирмы твоих сигарет. Словно глубина небытия, словно всеобъемлющий покой в жидкости колбы для станций, словно космос и далёкие звёзды, когда прорезь звездопада в памяти о ту ночь, когда…       Мне и листа не хватит, чтобы описать твои глаза. Я хочу смотреть в них вечно. Я хочу смотреть вечно на тебя. Мне не хватит вечности. У нас нет вечности, { … }. А будет ли у нас завтра, { … }?       — Твои мысли носятся похуже тебя самого, Колючка, — ты накручиваешь тёмную прядь среди светлых волос на пальцы. От влаги после ванны они слегка вьются. Хотя не только. Структура волос весьма своеобразна, по-этому накрученные на пальцы некогда прямые пряди остаются висеть кудряшками. Вот и весь секрет причёски, и никакого лака.       Я хочу растворится в твоих прикосновениях, забыться, как забываются в самом дорогом алкоголе. Наверное, наркотики так и работают.       Наверное, тебе тоже хочется отвлечься от надвигающихся мрачных мыслей, и мы вертимся в постели, не прекращая нежных прикосновений друг к другу. Целую тебя в уголок губ, но ты не хочешь тянуть. Я тоже не хочу, по-этому едва не сталкиваясь зубами, мы вкушаем друг друга. Ты такой горячий, я сильнее прижимаюсь к тебе надеясь, что если буду находится ближе, то фантомные прикосновения останутся на мне годами тепла.       Раздвигаю ноги, ты устраиваешься между ними. Пока расстёгиваю твою мятую рубашку, трёшься о меня щекой.       — И это ещё я колючка? — я легонько ткнул тебя в бок, надеясь, что у тебя болит не здесь. Но ты лишь улыбаешься, и, стесняясь этого чудесного выражения, прячешь лицо, уткнувшись носом в изгиб моей шеи. Дыхание такое тёплое. Щекотно.       Твои губы касаются моей кожи, и я замираю. Так странно. Так… хорошо. Осторожно касаешься зубами. Можно ли? Конечно. Всё моё тело, весь я, вся душа моя сегодня в твоём распоряжении. Оставь хоть сотни следов, не оставь на мне живого места. Сотри моё естество в пепел, рассыпь прах, я сольюсь с пустыней, чтобы тысячей песчинок разлететься по планете, чтобы всегда быть с тобой. Я давлю на твой затылок, я хочу сильнее. Не поцелуй. Не укус. Ещё сильнее. Я чувствую, как кровь стекает на ключицу. Так больно, но я так хочу ещё, мне мало. Мне кажется, мне всегда будет мало, ничто не сможет восполнить эту пустоту внутри меня. Не знаю, сможешь ли ты. Прости, что тебе приходится меня терпеть.       Ты впиваешься в нежную кожу под ушком и мне хочется взвыть, я дрожу, словно с похмелья, у меня едва ли получается расстегнуть пуговицы, чтобы снять с тебя разделяющую нас ткань. Кровь тёплыми струйками стекает, пачкает одежду и постель, а ты зализываешь мои раны. Знаешь ли ты, что вместе с ними ты зализываешь и старые шрамы?       Мне становится чуть легче дышать.       Наверное, если ты залезешь руками под рёбра, то я наконец-то вдохну полной грудью, прежде, чем лишиться дыхания. Забери мои лёгкие, моё сердце, забери всего меня.       Рубашка спадает с твоих крепких плеч. Гематомы от последней стычки. И, видимо, годы носки Карателя сказываются, оставляя после себя напоминания о своём присутствии в виде облегчения носимого веса. Ты так долго таскаешь свой крест, что тебе кажется, что выдержишь ещё один? Пожалуйста, будь осторожнее с этим. Будь осторожнее с собой. Дорожи собой, Вульфуд.       Я слегка мну уставшие мышцы, и ты совсем расслабляешься в моих руках, прикрыв глаза. Тебе нравится, когда тебя гладят или это потому, что это делаю я? Почему, Николас?       Мои прикосновения спускаются всё ниже, останавливаясь на бляшке ремня. Нерешительно смотрю в твои глаза. Ты улыбнулся.       — Налетай, Ураган.       И я смеюсь. Дурак.       Целуешь мои щёки, мои веки. Я целую тебя в кончик прелестного носика. Мне даже почти не хочется плакать. Я смущённо расстёгиваю ширинку, краснея от вида, от того, как ты…       Неужели это правда из-за меня? Из-за меня. Это. Это…       Но ты отстраняешься, хотя я даже не успеваю подцепить брюки.       Твои руки скользят по моей шее. Да, укусы болезненные. Но ты же видишь, как мне это нужно. Мне нужно, чтобы после тебя это осталось. Твоё тепло окутывает мою руку, пока ты целуешь костяшки и проверяешь, насколько болит локоть. Ещё немного, но терпимо. Хотя… Разве это боль? Небольшая гематома. Посмотри на себя. Разве это жалкое скопление крови от моих повреждённых сосудов что-то значит?       Перебои с электричеством.       Стягиваешь с меня штаны и, пару раз мигающий ранее, свет гаснет. Забавно, словно тебе и правда не стоит это видеть.       От стыда хочется закрыть лицо руками. Хватит уже меня там рассматривать, чего ты ожидал? Я же не то, чтобы полноценный человек, так что и эм… всё остальное… Неполноценно. Недостаточно мужественно, недостаточно женственно, я совсем недостаточно человек. Ты же не разочарован? Тебе не мерзко, не противно? Что за бред в моей голове? Ты же явно не поэтому здесь.       Делаешь вид, что всё в порядке, целуя меня вновь.       Ты причиняешь мне сплошное удовольствие, пока дрожь накрывает моё тело. Бёдра приятно сводит, когда твои пальцы слегка давят внутри, выбивая из меня те звуки, которыми ты упиваешься, целуя меня глубже, и мне хочется касаться, касаться тебя везде. Луны блестят в твоих глазах, и я целую твои веки, руками осторожно касаясь ниже, а ты мычишь что-то совсем неразборчивое, информация отчаянно не хочет усваиваться в моей голове, пока я таю, прогибаясь навстречу. Из меня течёт, капает на простынь, так гадко, и видя в твоих глаза отблеск собственной вспыхнувшей бирюзы, я отворачиваюсь. Когда так происходит, это невыносимо.       — Эй, — ты тычешься носом в мою щёку. — У тебя самые прелестные пёрышки на щёчках, не отворачивайся, — и ты целуешь каждое, а мне хочется выть. Ты слегка тянешь губами за одно, я дрожу сильнее. По горлу это распространилось и на плечи. Так глупо, так отвратительно. Словно намеренная демонстрация сущности, которую хочется вырвать из нутра моего существования. И его существования. Вырвать нас обоих, чтобы мы и не появлялись. Почему ты спасла нас, Рем? Поче…       Сказывается ли на мне эти воспоминания? Это похоже на «плохо»? Если я попрошу выбить из меня весь дух, ты не откажешь мне, Николас? Прошу. Прошу.       — Поговори со мной, пожалуйста…       — Что-то определённое?       — Всё равно.       — Я хочу попросить у тебя прощения, — твои руки внизу почти замерли, лишь лёгкие касания.       — За что? — Так неожиданно. Разве ты в чём-то провинился?       — Я не хотел быть таким грубым в последнее время. Я знаю, что не исправлюсь, но мне жаль. Наверное, я никогда не смогу исправиться.       Я беру твоё лицо в ладони, и ты стыдливо прикрыл глаза, позволяя тебя приласкать.       — Тебе и не нужно, — мой голос дрожит, хотя на это словно нет причин. Я притягиваю тебя ближе, — ты и так самый чудесный человек в моей жалкой жизни.       — Думаю, нам обоим надо заткнуться вовремя, когда речь идёт про самобичевание, — ты трёшься о мою грудь, улыбнувшись.       Улыбнувшись.       — Хватит рыдать уже, — шутливо бурчишь, но, словно опомнившись, добавляешь, — тебе же не больно? — Звучишь так растерянно.       Разве это больно?       Словно котята, трущиеся мордочками, мы обмениваемся нежными поцелуями. Когда ты рядом, тревоги, вызываемые тобою же, исчезают. Замкнутый, невыносимо замкнутый круг. Этот водоворот безвозвратно затягивает. Наверное, ты прав на счёт Тайфуна.       Тёплый загар твоей кожи. И в свете лун на фоне тебя я словно покойник. Возможно, так и есть. Если я умер, то это и есть мой рай? В нём и правда есть ты или это мираж?       Я нащупываю неровный след на твоей спине. Что это?       Последний раз нежно погладив мои бёдра, ты отпускаешь, отвернувшись. Я даже не просил тебя показать, тебе вовсе не обязательно показывать.       Метка. Метка, размером с мою ладонь. От четвёртого позвонка и до середины лопаток. Я сажусь, обнимая тебя сзади, целую центр круга, целую его лучики. Все восемь лучиков. И снова центр. Тебе было вовсе не обязательно, Нико. Совсем, совсем не обязательно.       Мне всё равно кто ты, мне всё равно на то, что ты делал раньше. Я солгу, если скажу, что у тебя не было выбора, но… но… ты не потерянный человек, Нико. Я знаю какой ты на самом деле. Ты честный, отважный, сильный-сильный, несущий на себе то, что не каждый бы смог. Даже находясь в этом страшном чистилище, которое больше похоже на ад, если тот существует, даже находясь среди них ты так отчаянно защищаешь то, что тебе дорого. То, что действительно стоит защиты. И если брать меня, мою судьбу, нашу судьбу, то я пойду с тобой до конца, я готов защищать то, что защищаешь ты. Я сделаю всё, что в моих силах, даже если потребуется сверх этого, я сделаю всё, что смогу.       У тебя хотя бы была причина убивать. У меня её не было.       Господи, если он пошёл за мной в ад, разве честно это? Разве этого заслуживает он?       — Тебе не стоит уделять этому так много внимания, Колючка, — ты вытираешь слёзы с моих щёк. Ну вот, я испачкал тебя своими мыслями.       Отстраняюсь, снимая майку. Увидь меня тоже. Это тоже ничего не значит, кроме моего обещания, моей жертвы…       Даже если твой крест слишком тяжёл для меня, но это часть твоей жизни, и я хочу разделить это с тобой.       — Я оставлю на себе ещё сотню таких же, если потребуется, если я смогу хоть что-то сделать, даже если мне придётся отбросить свои…       — Тише, — ты прикладываешь палец к моим губам. — Не стоит, — я хочу возразить, но, — я сказал, не стоит, — добавляешь строже.       Ты смотришь так нежно, так доверяюще, так… любяще? Ты правда так смотришь на меня или это искажение в полумраке?       Ты крепко обнимаешь меня, я плачу, твои бинты мокнут, а я не могу прийти в себя. Что с мной сегодня?       — Давай продолжим, — мой голос осип и просьба звучала так, словно мне секунду назад на ногу упал молоток. Так глупо.       — Уверен? Ты же…       — Да. Пожалуйста.       Ты берёшь меня слегка грубо, а я всё жмусь к тебе, и мне хочется плакать, и я плачу, и мне не хочется, чтобы это заканчивалось, чтобы закончилось хоть что-то. Пусть Вселенная сойдёт с ума, остановив время.       Из меня течёт так сильно, так неприлично много, но ты делаешь вид, словно в этом нет ничего такого, словно для тебя это нормально. Словно всё происходящее — само собой разумеющееся. Разве так может быть?       Всё происходящее звучит опьяняюще, мне так стыдно и хорошо. Старый матрац поскрипывает под нами, я ногами прижимаю твои бёдра крепче. Сильнее, пожалуйста, сильнее.       Наверное, не очень-то хорошо, что только ты сейчас стараешься, просто… Просто можно я один раз скажу, что… что просто не могу. Прости.       Сквозь собственный надрывающийся голос я слышу горячий шёпот у шеи:       — Эй, Колючка, не ломай мне рёбра, пожалуйста.       — П-прости! — я убираю протез с твоего тела и ничего лучше мне не приходит в голову, кроме как отстегнуть его, скинув с кровати. Ты растерянно смотришь на меня, потом на улетевшую железку и начинаешь смеяться. И этот смех так заразен, что я тоже дрожу. Так глупо вышло. Прости, что я такой дурак.       Неспешно оставляешь дорожки поцелуев на шее, по ключицам спускаясь к… остаткам руки, видимо? На секунду на твоём лице мелькает какое-то неописуемое выражение, что-то сложное, словно неудобство или нерешительность. Может, смущение? Я немного запутался, потому что голова гудит от волнения.       — Всё в порядке, я привык, — рукой зарываюсь в тёмные волосы. На ощупь они чуть мягче, чем на вид.       — Это он тебя так?       Я кивнул. Пожалуйста, давай не будем думать об этом. Всё моё тело — карта произошедшего. Всё это выжжено на мне клеймом того, в чём не виноваты другие, в чём виноват я. Наверное, я выгляжу недостаточно симпатично, и мне хочется завернуться в одеяло, но ты смотришь, смотришь не отводя взгляд, словно я что-то стоящее твоего взора. На твоей коже ни единой царапинки, кроме недавних, и я грею руку о твоё тело. Тёплое, почти горячее. Такое живое. Ты живой. Господи, это же не сон?       Приостанавливая неспешные движения, убираешь волосы с моего лица, целуя в лоб так заботливо, что меня снова прошибает на слезу.       — Я… Хотел сказать, что… Наверное, всегда есть, чему улыбаться. И… то, что я сказал тогда у храма. Просто… Улыбайся, когда хочется, Колючка. Тебе идёт, когда ты улыбаешься, Вэш.       Я думаю, мы оба не в состоянии продолжать этот разговор. Что этот разговор вообще не должен продолжаться. Всё давно сказано, разве нет?       Я улыбнулся.       — Ну-ка, как ты меня назвал?       — …знаешь, я передумал, Колючка.       — Ну Вульфуд!       — Можно просто «Нико».       Нико?       Нико...       Нико.       Ты склоняешься, тихо шепча мне в самое ухо. Я тоже, Нико, я тоже.        В сердцах расцеловываю твоё лицо, твоё горло, с бьющейся под кожей жизнью. Ты толкаешься так сильно, что ещё совсем немного, и мы оба закончим.       Наверное, если я и был когда-то так счастлив, то это было очень давно.       Я целую твои губы, я обнимаю тебя. Я хочу увидеть с тобой завтрашний рассвет, день, вечер, ночь. Я хочу встречать с тобой каждый новый день, каждый новый месяц, каждый новый год и каждое новое десятилетие. Так ведь, Нико?       Пожалуйста, пообещай мне, что я и ты, хотя бы сегодня, хотя бы в этот вечер, останемся. Я не хочу больше оставаться один. Это ты заставил меня почувствовать, что разъедающее чувство внутри может быть не таким уж несносным. Что я могу на минутку забыться. Тебе нужно взять ответственность, Нико.       Наверное, у меня больше нет никого ближе.       Наверное, я и правда совсем один.       В кармане твоего пиджака серебром лун освещается Крест на верёвочке.       Пожалуйста. Прошу. Прошу, пожалуйста.

Нико, можем ли мы остаться вдвоём?

Только ты и я.