ядерная весна

Весна — прекрасная пора, чтобы начать жизнь с чистого листа, забыть все неприятности, жить дальше, строить планы на весну и лето. Но это будет явно не в этой жизни. Уже начало апреля. Жизнь прекрасна, тепло, снег уже растаял, светит яркое и тёплое солнышко. Кажется, что жизнь налаживается, все проблемы ушли. Но не тут-то было. А хотя нет — ещё не время для грустных новостей. Минск, 1986 год. У Александра и Татьяны Полянских родилась дочь — Янина Александровна Полянская. Светловолосая, с голубыми глазками, чудо, а не ребёнок. Родилась она 12 апреля — за две недели до катастрофы. — Саш, я хочу поехать с Яной к родителям в Припять, — сказала Таня вечером 20 апреля. — Там слухи ходят, что катастрофа будет. Я в это, конечно, не верю… Но ты уверена? — спросил Александр. Видно, что переживает за жену и дочь. — Ну какие слухи? Мало ли что там говорят. Всё будет хорошо, не переживай. — Она поцеловала его в щеку и пошла кормить Яну. — Ну-ну… Полянский знал: его жена упрямая. Хоть говори, хоть стреляй — слишком упёртая. Он бы хотел поехать с ними, но отец его любимой женщины его, мягко скажем, недолюбливал. Что не сделаешь ради возлюбленной. --- А в Минской области жила девушка Мария Будунова. Очень красивая девушка, которую почему-то не любит семья. Но что поделать — она тоже не особо их любит. Они практически не разговаривали. Никто, кроме матери, не поддерживал её увлечение стихами, хотя пишет она достаточно неплохо. С неё обычно смеялись — ну, с её стихов. Особенно двоюродная сестра, которую Маша буквально вырастила. — Мама, мама! Смотри, какие она стихи дурацкие пишет! — орала Настя, параллельно читая её стихи. Будунова тогда зашла в квартиру после того, как получила зачёт. Она была в хорошем настроении, хотела поделиться этой новостью, но увидела вот эту картину. Ей стало и стыдно, и обидно. Она забрала свой дневник и ушла, закрывшись у себя в комнате. Почему она жила с родителями в свои почти двадцать? На работу её не берут — «слишком мелкая, да и опыта нет». Она говорила, что уже совершеннолетняя, но в её посёлке совершеннолетними становятся в двадцать пять, хотя по закону в восемнадцать. А училась она на медика. Очень хорошо училась — на отлично. Хоть в школе училась не очень хорошо, но волновало это только её бабушку, которая ненавидела её ещё больше. Тот вечер Таня собирала вещи. Неспешно, с чувством, будто едет на неделю, не меньше. Яна спала в кроватке — маленький светлый комочек, который даже не знал, что куда-то собирается ехать. — Саш, ты ничего не говоришь, — Таня обернулась от чемодана. — А что говорить? — Полянский сидел на кухне, крутил в руках пустую кружку. — Ты всё равно поедешь. — Потому что это мои родители. И Яну должны увидеть. — Должны, — эхом повторил он. — Ладно. Звони, как доедешь. Она подошла, положила голову ему на плечо. Он не отстранился, но и не обнял в ответ. Просто замер, будто уже отпустил. — Всё будет хорошо, — сказала она в его свитер. — Ну-ну. Он не верил. Но не в катастрофу — в то, что «хорошо» вообще бывает с ним. Утром 21 апреля он провожал их на вокзале. Таня с Яной на руках, ярко-жёлтый конверт, в котором дочка похожа на маленького цыплёнка. Полянский поцеловал жену в лоб, дочку — в макушку. Ничего не сказал. Только смотрел, как поезд уходит. Потом сел на лавочку у вокзала и просидел там полчаса. Домой возвращался пешком. Минск встречал весной — мокрый асфальт, почки на деревьях, бабушки с семечками у подъездов. Обычная жизнь, в которой у него больше никого не было. Он зашёл в пустую квартиру, включил чайник. Посидел на кухне один. Через день вышел на работу. Ему сказали: «Полянский, ты нужен. Есть разговор». Он не спросил про что. Просто кивнул. А в Минской области в это же утро Маша Будунова проснулась от того, что кто-то громко хлопнул дверью. Судя по звуку — бабушка. Значит, день не задался с самого начала. Она полежала ещё пять минут, глядя в потолок. Потом встала, умылась холодной водой, оделась. Дневник лежал под подушкой — она сунула его в рюкзак, на самое дно. На кухне уже сидели мать с отцом. Бабушка гремела кастрюлями у плиты. Настя, двоюродная сестра, делала вид, что читает книгу, но поглядывала на Машу с прищуром. — Зачёт получила? — спросила мать тихо. — Да. — Молодец, — мать улыбнулась краешком губ, но тут же отвела взгляд, потому что бабушка обернулась. — Зачёт — это хорошо, — сказала бабушка. — А толку? Работы всё равно нет. Сидит дома, стишки пишет. Маша промолчала. Налила чай, откусила кусок хлеба. — Я слышала, в Припяти медики нужны, — вдруг сказал отец, не поднимая глаз от газеты. Все замолчали. — Куда? — переспросила бабушка. — В эту дыру? — Не дыра, а город, — тихо поправила Маша. — Тебя никто не спрашивает, — отрезала бабушка. Маша допила чай, встала, вышла из-за стола. В прихожей надела пальто. — Ты куда? — крикнула мать. — Подышать, — сказала Маша и закрыла за собой дверь. На улице было тепло. Она шла вдоль забора, сжимая в кармане скомканный зачёт. Подумала: «А почему бы и нет? Припять. Медики нужны. Подальше от них». Она не знала, что через несколько дней её отправят туда, куда она сама хотела. И что это будет не спасением, а совсем другой жизнью. Полянский в тот же день сидел в кабинете у начальника. Ему сказали коротко: «Будут работы. Связисты нужны. Место Чернобыльская АЭС. Поедешь?» Он не спросил про опасность. Не спросил про сроки. Не спросил про деньги. — Да, — сказал он. И вышел. Дома он достал фотографию Тани и Яны. Посмотрел на неё долго. Потом убрал во внутренний карман куртки туда, где сердце. «Если я им больше не нужен, — подумал он, — то хотя бы буду там, где смогу забыть, что они есть». Он ошибался. Забыть не получится. А пока — апрель. Весна. Поезда уходят. Люди собирают чемоданы. Никто ещё не знает, что через пять дней мир перевернётся.