Рай

      Лето — самая приятная приятная пора в жизни каждого человека. Три месяца тепла, которые заставляют расслабиться и ни о чем не думать. Безработные дни начинались с дуновения лёгкого ветерка и запаха яблок, а заканчивался багровым закатом и легкими клубами тумана. В воздухе витало что-то потрясающее: свежесть и легкость, которые были характерны для лета наполняли грудь. Хотелось вести себя, как ребенок, бежать по полю и громко смеяться. Но зрелость и присущая всем взрослым разумность останавливали, что подумают люди?       Михаил быстро и развязно шагал по дороге, насвистывая один из походных маршей. Он смотрел в небо и в перерывах между насвистыванием песни улыбался. Сергей следовал за ним. Он иногда поворачивал голову, дабы разглядеть окружающую местность. Вокруг степь. Ковыль склоняла свою кудрявые белую голову к низу, от чего можно было подумать, что это девушка запустила свои прекрасные серебристые волосы, колышущиеся на ветру, васильки и водосборы смиренно покачивали своими цветками, вдалеке стояли стога сена. И над бескрайним полем простиралось голубое, бескрайнее небо. Сергею иногда казалось, что он и Миша находятся на краю земли, где столь красивый пейзаж и необъятные просторы открываются перед ними во всей красе. Они здесь одни, только им суждено это узреть. По крайней мере, так думал Муравьев-Апостол.       Миша не столь понимал это. Философские мысли были пока что ему далеки. Может, это за счет юного возраста. Пока ты не успел наделать ошибок и разобрать их, а после приняться за мироустройство и политику, ты можешь смотреть на небо и радостно ему улыбаться. Хотя, Михаил и мог быть таким же философом, но редко это показывал перед боевыми товарищами. Таки он мог быть только с Сережей. Но сейчас настроение позволяло не думать ни о чем. Он шел, пошаркивая подошвами сапог. — Ах…хорошо-то как, — протянул Мишель, остановившись и, простерев руки к небу, потянулся. Его фигура плавно выгнулась. — Никаких тебе муштры и казарм. Вот, что я считаю свободой. — Тебе бы лишь сбежать из-под командования, — улыбнулся Муравьев-Апостол. Но улыбка быстро сменилась осуждением. — Вот зачем ты сбежал? Ведь тебя же точно будут искать.       Тот обернулся и усмехнулся. — Не будут. Я взял отпуск. — А стоило ли? Мишель улыбнулся и подошел к Сергею. Он положил руки на массивные плечи друга и приблизился к нему. — Поверь, стоило.       Мишель поравнялся с Сергеем, оба уже шли одинаково медленно. — Ты хотел меня куда-то привести, — внезапно сказал Сергей, посмотрев на друга. — Да. Вчера катался на лошади и нашёл такое место, где небо открывается, как книга. Тебе точно понравится.       Пройдя еще немного по дороге, Бестужев-Рюмин свернул к логу и пошел по полю, притаптывая сапогами высокую траву. Его белая рубашка мелькала в ней белым пятнышком. Муравьев-Апостол легонько пожал плечами и последовал за другом. Он старался наступать на протоптанные Мишелем следы, стараясь не упустить друга из виду. Он двигался достаточно быстро и проворно, раздвигая полевую траву. Его золотистые волосы переливались в лучах летнего солнца, от чего казалось, что они похожи на пшеницу. Внезапно он остановился и посмотрел в даль. После сего обернулся. Сергей приближался к нему. — Ты уверен, что это уж прям такое особое место? В принципе, это может быть любой уголок поля. — Хочешь щуриться от солнца, то можешь оставаться здесь. Но нам с тобой нужно дойти вон до того дерева, — он указал в даль, где был виден огромный дуб. Казалось, что он находился достаточно далеко, но при этом можно было подумать, что дерево было достаточно близко к ним. Мужчины направились к дубу. Запах полевых цветов кружил голову приятным ароматом, ветерок приятно обдувал лицо своими теплыми волнами. — Природа достаточно красива в этих местах, — сказал Сергей, снова оглядев округу. — Да. Тебе повезло с пристанищем, — усмехнулся Михаил. — Почему ты так думаешь? Ты же говорил, что нет такого места, которое может сравниться с Петербургом. — Я имел в виду город. С естественной красотой не сравнится ни один сквер, ни один памятник. Ничего не нужно возводить своими руками, ведь для нас все создала природа. — Ты говоришь так, будто сам лично видел, как это было, — улыбнулся Муравьев-Апостол. — А разве нет? Ты видишь, как мир создаётся заново каждое утро. Новый день — это новый мир, который нам принесёт что-то новое. Знаю, это звучит наивно, но мне кажется, что если тебе дана одна жизнь на этом свете, то стоит ценить ее. — Только помни, что жизнь можно проживать по-разному. Ты можешь либо прожигать свой век в кабаке в компании блужниц или стараться совершить великие дела. Или просто, хотя бы, пополнить свои знания о мире. — Мы и так стараемся сделать мир лучше. Если ты, конечно, не отказался от наших планов, — в голосе Мишеля послышалась лёгкая усмешка. — Ну уж нет. Если мы уж решились на кардинальные изменения, то мы не отступим от своих планов.       Тем временем, оба уже приближались к дубу. Огромное дерево раскинуло свои массивные ветви. Листья, сливаясь в единую зелень, колыхались на ветру и приятно шумели. Сергей подошёл к стволу и легонько поступал по нему. — Это и есть то самое место? — Спросил он. — Нет. Просто это граница того, куда я тебя приведу. Бестужев-Рюмин поманил друга к себе. — Осталось только спуститься с пригорода, и будет тебе магия природы.       Подойдя, Муравьев-Апостол увидел раскинувшееся перед ним поле цветов. Пёстрыми ковром простирались яркими пятнами цветы. Каких цветов тут только не было: и лютик, и васильки, и клевер, и маки и множество других. Не было ничего прекраснее, чем броское разнообразие полевых растений. Будто художник небрежными мазками нанёс на холст краску, но сделал это очень гармонично. Небо над ним и впрямь было выше того, которое было над полем, по которому они шли. — Потрясающе, не правда ли? — Бестужев-Рюмин улыбнулся другу. Тот удивлённо смотрел на поле. — Не знал даже, что у нас есть такой лог. — Теперь будешь знать. Таких красок в Петербурге не увидишь.       Оба начали спускаться к лугу. Оба старались помочь друг другу спуститься, придерживая и подавая руки. Спустившись, оба прошли по полю. Сергей выставил руку. Его пальцы касались лепестков. Казалось, что он ощущал тепло от их прикосновения, будто природа рада их тут видеть. Тут оба остановились. — Что же. Пора и отдохнуть, — Мишель прилег на траву, положив руки под голову. Сорвав травинку, он зажал ее между зубами и слегка пожевал. Во рту ощущалась приятная кислинка. Сергей присел рядом. Он посмотрел на небо. Лёгкие белые облака смиренно плыли по небу, подгоняемые ветром. — Здесь и вправду очень красиво. Хорошо, что крестьяне еще не добрались до него — Эх…как узнают об этом деревенские девки, так начнут рвать такую красоту на венки, — Михаил прищурил глаза. — Так если им не говорить, то тогда и не узнают.       Некоторое время они лежали молча, глядя в небо. Все казалось до удивления простым, безмятежным. Не нужно было вытягиваться в строю, перезаряжать винтовки и, задыхаясь от порохового дыма, продолжать шагать нога в ногу с сослуживцами. Это странное чувство, когда ты свободен наполняло изнутри. Однако, Михаила переполняло и совершенно иное чувство. При только одном присутствии рядом Сережи он начинал слишком сильно волноваться, от чего казался еще активнее, чем был. Но сейчас ему пришлось немного успокоиться, чтобы не показывать свою некую взволнованность. Нужно было о чем-нибудь поговорить. — Серёжа, а что ты будешь делать после осуществления нашего замысла? Тот повернул голову в его сторону. — Ты это к чему? — Я имею в виду, что будешь делать после революции? — Бестужев-Рюмин вынул травинку изо рта и слегка улыбнулся.       Муравьев-Апостол задумался. Он закатил глаза. — Наверно, буду помогать осуществлять власть: писать законы, обсуждать дальнейшие действия, возможно займусь военной подготовкой офицеров. — Все ясно. Займешься властью непосредственно. А когда будешь жить? — Если я что-то делаю, то значит живу. — А эмоции какие ты будешь испытывать? Или даже чувства?       Молчание. — Чувства… - Сергей приложил палец к губам. — Чувства…не думаю, что они нужны в большой политике. Здесь важен холодный рассудок. — А если ты будешь вне службы, то что тогда? — Бестужев-Рюмин смотрел на него таким взглядом, каким смотрит на отца маленький ребенок. Наивность в вперемешку с осознанностью — это очень бурное и сложное сочетание для понимания. Оно немного заставало врасплох. — Возможно…вне службы буду только с тем, кому я по-настоящему дорог. И, на самом деле, такой человек есть. — Ты о княгине Бельской?       Муравьев-Апостол покачал головой. — Не уверен, что я ей нужен именно такой. Она смеётся надо мной, я это вижу. Для нее я просто мальчишка, мечтающий о подвигах. Не думаю, что она поддерживает мои идеи. — Если ты это понимаешь, то почему тогда вы не расстанетесь? — Не знаю. Возможно, потому что ей выгоден такой жених. Но не уверен, что любовь продлится вечно. Мне кажется, что только тебе я и нужен.       Мишель приподнялся. Рядом с его головой покурил головку водосбора. — Ты так думаешь может потому, что не видел настоящей любви? — внезапно он почувствовал прикосновение Сережиной руки. — На самом деле…вижу, — его рука скользнула выше по щеке Мишеля. — Не пытайся скрыть от меня то, что и так видно. Твои эмоции я научился хорошо читать, и я разделяю твои чувства. Я знаю, что если любишь, то никогда не продашь то, во что вы оба верите. — Красиво сказано, Сереж. Но только знай еще: даже если ничего не получится, то я также буду рядом с тобой. Твои взгляды меня воодушевляют, но ты мне будешь нужен даже если отречешься от них.       Бестужев-Рюмин почувствовал, как Сергей взял его руку и положил ее на грудь, накрыв ее своей большой ладонью. Мишель почувствовал, как бьётся его сердце, какое тепло исходит от тела. Он слегка нагнулся к лицу Сергея. — Не бросай меня, — прошептал Муравьев-Апостол, сжимая руку Мишеля. — Я не передам тебя. Никогда… — прошептал тот в ответ. Их губы соприкоснулись, сплетаясь в поцелуе. Сергей гладил друга по щеке, целуя его. Михаил не пытался остановиться, едва переводил дыхание. Казалось, что он увлёкся этим моментом и не хотел его прерывать. Простой фанатизм, присущий всем молодым людям, внезапно переросший в настоящее чувство, было настоящим нонсенсом.       Никто не мог полагать, что человека можно любить не только за его мысли и действия, а полностью всего. Кто-то скажет: «Простая очарованность. Молодой парнишка повёлся на харизму. Это пройдет». Но только Сергей и Михаил знали для себя правду — это чувство сильно. Его нельзя ничем заглушить, даже армейский устав, славившийся своей жёсткой дисциплиной, не смог стать преградой для любви. Правда скрывается, но хранится долго. Она живёт и будет с ними до самого конца.