Мы с тобой делим одно тело на двоих

Он поселился в животе в первый же день. Юджин тогда подумал — глупость, показалось. Ну, обычное волнение от того, что Уэнсдей наконец-то представила его своему брату. Тому самому Пагсли, про которого она говорила вполголоса, когда они сидели в улье и кормили пчёл сахарным сиропом. «Он младше меня, но ведёт себя так, будто ему все должны. Не обращай внимания». Юджин не обратил. А зря. Потому что Пагсли поселился не в мыслях. Не в сердце — с этим Юджин как-нибудь справился бы. Нет. Он забрался ниже. Свернулся тугой спиралью где-то под рёбрами, заполнил желудок, отвоевал пространство, которое раньше принадлежало только Юджину. «Ты не спешишь наружу», — шепчет Юджин в подушку, когда в комнате темно, а Пагсли уже спит на своей кровати. — «Ты зреешь в скользкой темноте». Как плод. Как что-то живое, что не спросило разрешения, но уже пустило корни. --- Первые недели Юджин пытался не замечать. Думал, это просто странное чувство — то, как теплеет в груди, когда Пагсли улыбается его пчёлам. То, как хочется смотреть на него, когда тот пишет что-то в своём дневнике, высунув кончик языка от усердия. «Ты о себе не дашь забыть», — понял Юджин на второй неделе, когда поймал себя на том, что ждёт возвращения Пагсли с тренировки, прислушиваясь к шагам в коридоре. «Ты постоянно просишь пищи». А чем он питается? Юджин пробовал голодать. Специально избегал Пагсли три дня — ходил в улей по ночам, ел в библиотеке, приходил в комнату, когда тот уже засыпал. Думал, что, если не давать этой штуке еды, она засохнет. Свернётся. Уползёт обратно туда, откуда пришла. Не вышло. На третью ночь у него поднялась температура. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри что-то ворочается. Требует. Скребётся изнутри. — Юджин? — голос Пагсли из темноты был тихим и хриплым со сна. — Ты дрожишь. Юджин хотел сказать «отвали», но вместо этого прошептал: — Холодно. Через минуту одеяло Пагсли легло поверх его собственного, а через две — тёплая ладонь прижалась к его лбу. — Ты горишь, — сказал Пагсли, и в его голосе было столько тревоги, сколько Юджин не слышал ни от кого за всю свою жизнь. «Свернувшись множеством колец, заполнив мой желудок, ты приближаешь мой конец». Юджин закрыл глаза и позволил этому случиться. Потому что сопротивляться было уже бесполезно. --- Они не говорили об этом. Никогда. Пагсли просто был рядом — всегда. Слишком близко для соседа по комнате. Слишком внимательно для человека, которому «все должны». Он запоминал, какой чай любит Юджин. Он молчал, когда тот включал свои пчелиные документалки на полную громкость. Он поправлял одеяло по ночам, думая, что Юджин спит. А Юджин умирал. Медленно. Сладко. Невыносимо. «Ты отнимаешь мой рассудок», — признался он однажды, сам себе, глядя в зеркало. Под глазами залегли тени, а губы сами складывались в улыбку, стоило только двери открыться и впустить Пагсли с его вечной дурацкой челкой, падающей на глаза. Это было похоже на болезнь. На зависимость, от которой нет лекарства. «Ты не хочешь покидать моё нутро, свою берлогу». Пагсли не уходил. Даже когда Юджин пытался его выгнать — грубым словом, молчанием, вежливым «оставь меня в покое». Он просто кивал и приходил снова. С чашкой чая. С глупой шуткой. С ладонью, которая находила его плечо, поясницу, запястье — везде, где кожа была тоньше всего. «Ты продолжаешь пировать. Ты вырастаешь понемногу». --- Однажды ночью Пагсли не вернулся в комнату. Юджин прождал до двух. Потом до трёх. А в четыре, когда начало сереть за окном, понял, что не может дышать. Это было похоже на то, как если бы у него вырвали кусок позвоночника. Он лежал на кровати, сжавшись в комок, и чувствовал, как пустота внутри него разрастается, заполняя всё пространство, которое когда-то занимал Пагсли. «Наш продырявленный чехол покинешь в пользу жертвы новой». Юджин не знал, где он. С другой девушкой? С парнями из команды по фехтованию? Просто спит в чьей-то гостиной, потому что Юджин снова был слишком странным, слишком тихим, слишком своим? Он почти поверил в это. Почти убедил себя, что всё кончилось, что паразит вылез наружу и ищет кого-то более здорового, более красивого, более достойного. А потом дверь открылась. — Извини, — Пагсли проскользнул внутрь на цыпочках, пахнущий костром и осенним воздухом. — Тусовались у Бианки. Я пытался уйти пораньше, но она… Он запнулся, потому что Юджин сидел на кровати, прижимая колени к груди, и смотрел на него так, будто увидел привидение. — Ты чего? — Пагсли подошёл ближе. — Эй. Что случилось? Юджин хотел соврать. Хотел сказать «ничего», отвернуться к стене и притвориться, что не плакал в подушку последние полчаса. Вместо этого он выдохнул: — Я думал, ты ушёл. Пагсли замер. А потом медленно опустился на край его кровати, и его ладонь легла на затылок Юджина — тяжёлая, тёплая, настоящая. — Куда я уйду? — спросил он тихо. — Мы с тобой делим одну комнату. Юджин закрыл глаза. «Одно тело на двоих», — поправил он мысленно. Он не сказал этого вслух. Не нужно. Пагсли и так знал — наверное, знал с самого начала. Просто ждал, пока Юджин сам это поймёт. — Я тоже не всем доволен, — прошептал Пагсли ему в волосы, и Юджин почувствовал, как губы касаются макушки. — В нашем футляре кожаном. «Футляр» — смешное слово для их тесной комнаты с двумя кроватями и пчелиным ульем на подоконнике. Но Юджин вдруг понял: да, футляр. Кожаный, тёмный, душный — но их собственный. — Продумывать путь на волю, — закончил за него Пагсли, и его голос дрогнул. — Пришла пора, похоже, нам. Они не поцеловались в ту ночь. Они просто лежали рядом, вжавшись друг в друга так тесно, будто пытались стать одним существом. И когда Юджин почувствовал, как что-то внутри него — то самое, что росло и требовало пищи — наконец удовлетворённо свернулось и затихло, он понял, что выхода нет. И, кажется, он больше не хотел выхода. Конец.