Синдзу

В комнате горит слабый свет, но Юнги видит абсолютно все. Может быть, уже привык. По ощущениям прошло минимум два часа, как он тут сидит, хотя на деле он ждет Хосока не больше пятнадцати минут. И все эти пятнадцать минут в голове кружатся мысли о том, что ему не стоило соглашаться, не стоило выебываться. Сердце бьется быстро, кажется, не надолго от внутренней тревоги темнеет в глазах. Больше от осознания того, что Хосок в общем его недолюбливает и в целом младший этого никогда не скрывал. Не сложилось у них с самого начала, ну что поделать, бывает и такое. И чужое довольное и хитрое лицо сейчас рисуется перед глазами. Юнги бы просто мог их закрыть, но, о боже, там тоже чужой взгляд, по которому сразу понятно, какие именно черти там пляшут. Справедливости ради, виной происходящему является сам Юнги, который неудачно пошутил про чужие «стремные» фетиши и каким-то образом попал прямо в сердечко его однокурсника. Только вместо желаемого стыда или оправданий он столкнулся с тем, что Хосок не стесняется вовсе, а наоборот издевательски подбирает все более и более изощренные желания для того, чтобы позлить Юнги. А там и друзья присоединились, а там и: «ты не пробовал, вот и понимаешь», а дальше он сейчас будет пробовать. Парень сжимает мягкое одеяло, продолжая ерзать на краю кровати. Проводит языком по пересохшим губам. Может быть, в компании своих друзей он и строил из себя крутого, но в пустой комнате Юнги чувствовал себя настолько неуверенно, что хочется его пожалеть и самому сказать об отмене данного мероприятия. Не доверяет он Хосоку. Вообще. Какое к черту доверие к человеку, с которым вы успели только обменяться издевательскими репликами и обидными комментариями. И сейчас он его свяжет, придушит, высмеет, и в целом ничем хорошим это не кончится. У Юнги гордость вперед него родилась, а еще, ему кажется, каждый до последнего будет думать, что все это розыгрыш. Вот вы бы потащили какого-то малознакомого парня в свою постель, чтобы внушить ему фетиш, которого у него не было и шанс того, что появится, точно равен нулю. Юнги искренне не любитель какой-то жестокости, принуждения или тем более отсутствия контроля над ситуацией. И это давит больше всего. У него в прямом смысле сейчас будут связаны руки, скорее всего ноги и все то, что еще там Хосок собрался делать. Он даже представить не может. Младший на самом деле давно уже понял, что Юнги до ужаса нежный, а прирекается и ерничает просто потому что крутым мальчиком хочет быть. Или может комплексы какие, или недолюбли? Хосоку в любом случае не понять, у него проблем с собой нет, в отличие от некоторых, но его это не касается, поэтому голова от ненужных мыслей болеть не планирует. Именно поэтому, сразу зайдя в комнату, он и встречается с немного испуганным взглядом, который старший сразу же пытается спрятать. Даже если бы Хосок не увидел его глаза, в которых написано все от начала и до самого конца, то по дерганым движениям догадаться не сложно, что Юнги сейчас очень спокоен, сосредоточен, а главное располагает ситуацией в свою сторону. С сарказмом, конечно, но без этого не бывает. Обычно именно такие шутки располагают к диалогу. Хосок усмехается, в отличие от него он выглядит расслабленно. Юнги сидит перед ним в одной лишь длинной футболке. Привычно для старшего, но обычно на этой футболке еще три кофты, а на ногах широкие джинсы. Стоит признать, что футболка была ему велика размера на два и сейчас, когда Юнги сидел перед ним, подобрав ноги к себе, подол подчеркивал его бедра. Хосок бегал глазами, замечая как свет скользит по голени, высвечивая нежную кожу, как ложился под коленом, подчеркивая изгиб, показывая его невероятно чувственным. Особенно, когда они сведены по-детски трогательно, выдавая всю свою беззащитность. Юнги, кажется, сам сейчас не осознает, насколько красиво выглядит его линия ног — от округлости бедер до изящных косточек лодыжек. В этой позе не было ничего вызывающего, наоборот слишком заметно смущение и желание уменьшиться. И Хосок не будет себе отказывать в том, чтобы подойти ближе и легко коснуться пальцами выпирающих косточек колен, поднимаясь ладонью от них к бедрам, чтобы немного развести их. — Это обязательно? — старший отворачивается и отважно старается спросить это без дрожи в голосе. — Что именно? То, что раздвигаю тебе ноги или касаюсь в целом? — Хосок же слабо улыбается, но звучит довольно, убеждаясь, что на светлой коже останутся следы, даже если он будет осторожен. — Мне все равно придется тебя касаться. Это неизбежно, если ты не хочешь запутаться в трех метрах веревки. Поганая сладкая улыбка, такая дружелюбная и явно наигранная. Раздражает. Но Юнги не говорит ничего в ответ. Он поднимается, когда младший протягивает руку, терпит, когда тот с особой осторожностью залезает под футболку, сначала поглаживая талию, и только после пытается стянуть ткань. Юнги вздрагивает, и на его же удивление Хосок останавливается. — Тебе без нее не комфортно? Может, футболку-то он и отпустил, но руки с талии никуда не делись. Юнги не отвечает ничего, даже старается не смотреть на парня перед собой. Он чувствует, как поджимает губы, отвечать на это вообще не хочется. В момент даже как-то грустно становится, потому что думал, что может быть повезет и будет не так заметно. Хосок притягивает к себе ближе, чтобы тихо сказать: — Я понимаю, тебе нужно довериться, я не собираюсь истязать тебя или что-то в этом роде, в моих интересах в том числе, чтобы ты получил удовольствие, слышишь? Старший кивает. Внутри правда становится спокойнее, возможно от того, что Хосок говорит искренне, возможно от того, что чужие теплые руки дальше гуляют по телу под футболкой и уже не так страшно, если ее не будет. На этот раз Хосок ее снимает. Он, затаив дыхание, рассматривает то, что старший так активно каждый день скрывает. Он не спешит, никогда в такие моменты. И это Юнги очень не нравится, он не привык к такому пристальному вниманию. А младший просто ужасный эстет, который готов рассматривать Юнги часами, и он добавит этот пункт в список своих желаний на Новый год или день рождения. И взгляд уже ушел выше. Шея. Хосок выдохнул медленнее, чем обычно, позволяя себе представить, как на ней будет выглядеть готовая работа. Линия от плеча до уха — чистая, открытая, беззащитная в своей наготе. Там, где заканчивалась челюсть и начиналась шея, была ложбинка, в которой хотелось задержаться взглядом навсегда. Кожа здесь тоньше, чем на руках или груди, с едва заметной голубизной вены, бьющейся в такт пульсу, который Хосок физически чувствовал под своими пальцами. Кадык дернулся, когда Юнги сглотнул. Хосок проследил за этим движением, как завороженный. — Потрясающе выглядишь, зачем ты всю эту красоту прячешь? — Закройся, пожалуйста. — Юнги нервно усмехается, но Хосок правда не продолжает, жестом предлагая парню сесть на кровать. Только на этот раз на колени и не на самый край. На обнаженной коже контраст между прохладой в комнате и горячими руками ощущается слишком сильно, но приятно. Места, которых Хосок касался, горели, оставляя приятный, остывающий след тепла. Юнги не заметил, как его руки оказались за спиной и как на запястьях появился первый узел на удивление мягкого жгута. Витки веревки поднимаются выше, и парень чувствует, как каждый затягивается немного сильнее. Ощущение безысходности возвращается, и когда чужие пальцы аккуратно просовывают между затянутых узлов, Юнги вздрагивает. Это ощущается слишком странно и двойственно, или возможно он придает этому действию другой смысл. — Я не делаю тебе больно. — пальцы Хосока поднимаются выше, и старший чувствует, как его руки до локтя соприкасаются между собой, начиная не сильно натираться, по предположению Юнги, от того, что младший вяжет там какие-то красивые узлы. Поза была дурацкой, слишком открытой и самое обидное — беззащитной. Он отдает отчет, что еще немного — и он совсем не сможет ничего сделать. Чувствует, как мышцы под лопатками касаются друг друга и как напрягается шея. Вероятно, от сильного напряжения в том числе. — Расслабь руки, иначе слишком быстро устанут. Юнги выдохнул громко, стараясь послушаться, ведь и правда, он здесь застрял минимум на пару часов. Плечи опустились, позволяя джуту лечь плотнее. Это оказалось не настолько больно. Последний узел на руках лег чуть выше лопаток. Юнги пытался дернуть руками — ничего. Вообще ничего. Единственное, что у него получилось, — это не сильно пошевелить пальцами. Это удручает и на удовольствие мало похоже. Поэтому понять, что люди в этом такого нашли, тяжеловато. Хосок слишком близко к нему, кажется, что касается спины своей грудью, а его пальцы, постоянно проверяющие, насколько сильно он связывает парня, чтобы не навредить, обжигают своим теплом. — Расслабился? Ты, если что, можешь говорить. — усмехается, и Юнги это раздражает. Он прекрасно знает, что может говорить, кляп в рот ему никто не вставлял, но если честно, старший даже не знает, что должен сказать и хочет ли говорить вообще. Более жесткая и плотная веревка ложится под грудью, и пока Хосок подтягивает ее за спиной, Юнги выдыхает слишком громко. Конечно громко: в комнате, где кроме них никого нет, любое движение кажется слишком громким. — И почему ты отказываешься признать, что тебе это нравится? — Потому что мне не нравится? Младший с улыбкой качает головой и разворачивает Юнги обратно, ведь тот успел как-то извернуться, чтобы через плечо посмотреть на него. Через несколько минут на его груди считывается начало какого-то рисунка. — Что ты делаешь? — В смысле? — голос Хосока такой будничный и спокойный, что старший прочувствовал на себе весь абсурд своего вопроса. — Ладно, не важно. — Если ты хочешь здесь что-то контролировать, то ты ошибся местом. От улыбки Хосока снова становится противно. — А если серьезно, то это называется синжу. Просто база для того, что я хочу подчеркнуть в тебе рисунком. — пальцы поправляли витки веревки так, чтобы она лежала ровно, а главное — чувствовалась. — Смотри, если я потяну здесь, — Хосок специально развернул плетение, чтобы старший увидел, как он легко оттягивает веревку, которая до этого без дела валялась у него за спиной, — натянется абсолютно все, руки сожмутся сильнее и плечи отойдут назад. И конечно, Юнги это чувствует. Ему не нравится, что Хосок так просто может его контролировать, открывать, и главное, младший будет этим доволен, но пора признаться, что ему нравятся все эти прикосновения, трение джута о кожу. Конечно, Юнги бы никогда на такое не согласился, даже с любимым человеком, а если признаваться дальше, то Хосок — второй человек, который видит старшего без одежды, но единственный, кто хочет найти в этом теле красоту и какую-то эстетику. По мнению Юнги, в нем ничего красивого нет и никогда не было, так что, что именно там хотел подчеркнуть Хосок, он тоже не сильно понимает. В своих мыслях парень не заметил, как младший успел закончить с его торсом, на удивление выглядело правда красиво, но наличие зеркала перед кроватью смущает сильнее того, что Хосок сейчас что-то тихо говорит ему на ухо и проводит пальцами по плетеному узору. — А? Ты… ты что-то говорил? — Юнги сказал слишком тихо. План держаться уверенно и безразлично провалился с треском. Особенно после этой поганой улыбки, которая, кажется, с лица младшего не уходит никогда. Слишком довольный придурок. — Ай-ай, Юнги. Ты совсем меня не слушал? Старший закатил глаза и честно был готов к худшему, но Хосок всего лишь передразнил его и начал говорить уже с другой стороны. — Может, в это ухо ты слышишь лучше. Я сказал, что получилось даже лучше, чем я представлял. — Что ты представлял? — Юнги неосознанно напрягся, но сразу же почувствовал, как веревки натянулись, и стало понятно, насколько сильно они могут ему натереть кожу. — Успокойся, ты сейчас хочешь представить то, чего я не говорил. В любом случае, я спрашивал, что мне сделать с твоими ногами. — Зачем? Тебе не нужно с ними ничего делать. Хосок прекрасно чувствует напряжение и тревогу в голосе Юнги, в целом то, насколько он до сих пор зажимается, говорит о многом, но разговора по душам у них предусмотрено не было, да и младший считает, что лезть не в свое дело неправильно. — Может быть, но мы же собрались здесь, чтобы ты тонко прочувствовал на себе эту, как ты сказал, нелепость. Поэтому я спрашиваю, что мне лучше сделать. Я могу связать их вместе либо сделать что-то только с одной. — А если я никак не хочу? — этот вопрос для Юнги кажется таким же глупым, ведь если Хосок действительно хочет, то ни одно его слово не сможет повлиять на решение младшего. — В любом другом случае я бы согласился с тобой, если ты не хочешь, но мы возвращаемся к вопросу о том, что пока не попробуешь — не узнаешь. — Ладно, делай что считаешь нужным. Хосок усмехнулся, но ничего не сказал. Просто взял новый моток — тонкий, мягкий, совсем не похожий на грубый джут, который уже оставил на теле Юнги розовые полосы, потому что старший не мог не дергаться хотя бы три минуты. — Ложись на спину, — сказал он буднично. — Так удобнее будет, я постараюсь побыстрее, иначе твои руки быстро затекут. Юнги послушался, глядя в потолок. Руки всё ещё были за спиной, и от этого поза казалась более беззащитной. Хосок взял его за левую ногу, чуть согнул в колене, положил ступню себе на плечо, и Юнги не чувствовал себя таким уязвимым давно. Он сжался, пока приводил мысли в порядок. Допустим, что из-за этого дурацкого спора он смог принять факт того, что будет связан, но то, что младший будет касаться его, выставлять все на показ и радоваться этому, он принять не мог. Это слишком, просто слишком. Старший иногда не позволяет себе снять кофту или футболку во время близости с человеком, которому доверяет, а тут просто парнишка с фетишем, который Юн и высмеял, любуется им обнаженным и называет это эстетикой. — Ты чего? — Все в порядке, занимайся делом. Он начал с щиколотки. Виток за витком, веревка ложилась ровно, плотно, но мягко, как и на всем теле. Хосок сказал, что свяжет обе ноги вместе только на бедрах, и пришлось только и делать, что ждать этого. Ждать, когда сегодняшний день наконец закончится. Юнги смотрел, как чужие пальцы играют на его коже, и пытался дышать. Когда Хосок добрался до колена, он завязал аккуратный узел, но он ощущался гораздо туже остальных. — Тут зафиксирую, чтобы не сползало. А потом его пальцы скользнули выше. По внутренней стороне бедра, кажется, это правда случайно, неосознанно. Потому что младший тоже в своих мыслях, чужой дискомфорт он чувствует достаточно хорошо. Юнги выдохнул так, что сам испугался. Звук вырвался раньше, чем он успел его проглотить, — тихий, сдавленный, абсолютно предательский. Хосок поднял голову. — Оу. — В голосе появилось что-то новое. Любопытство. И довольное, хищное понимание. — Вот оно что. — Ничего, — выдохнул Юнги, чувствуя, как горит кожа там, где его только что коснулись теплые пальцы. — Ничего? — Хосок склонил голову, мягко улыбаясь и рассматривая его лицо. — А покраснел чего? — Так бывает, мне жарко так лежать, терморегуляция нарушается, я уверен. Это случайно. — Ты случайно краснеешь? Так не бывает. Он медленно, глядя Юнги в глаза, провёл пальцем по тому же месту — чуть выше колена, по внутренней стороне бедра. Легко, почти невесомо, едва касаясь. Юнги за вранье во-первых хотелось пристыдить, а во-вторых от негатива немного отвлечь. Старший дёрнулся так, что чуть не скинул его ногу с чужого плеча. — Интересно, — протянул Хосок, и в его голосе теперь отчётливо слышалась та самая граница, о которой Юнги боялся думать. — Значит, вот где у нас самое чувствительное место, ничего необычного. Он провёл ещё раз. Медленнее. На этот раз — всей ладонью, прижимая, грея и чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами. — Там... — голос Юнги сел и стал порядком тише. — Не надо. — Не надо? — Хосок спокойно уточнил, но не отстранился, разглядывая его — раскрасневшегося, сбитого и беспомощного. — А голос почему дрожит? — Потому что ты... — Потому что я что? Хосок наклонился и выдохнул прямо на внутреннюю сторону бедра — горячо, влажно, в паре сантиметров от того места, где кожа была совсем тонкой. Старший закусил губу до крови, сдирая тонкую кожу на нижней губе. Тело выгнулось само, как бы он ни старался сопротивляться. — Какая чувствительная кожа, — Хосок говорил тихо, почти ласково, но от этого ласкового голоса мурашки бежали по всему телу. — И нежная. Кожа здесь совсем прозрачная. Он провёл пальцем по линии, где веревка только должна была лечь, — медленно, от колена вверх и обратно. — Мне нравится, — сказал он, и в голосе слышалось настоящее удовлетворение. — Как ты реагируешь, особенно как дышишь. Как пытаешься не дёргаться, но не можешь сопротивляться сам себе. Юнги смотрел в потолок и ненавидел себя за то, что не может это контролировать. Что каждое прикосновение отзывается внутри, что дыхание сбивается, что он ничего, вообще ничего не может с этим сделать. — Хосок, — выдохнул он. — М? — Я... я не хочу, чтобы ты надо мной смеялся. Хосок замер. Убрал руку. Посмотрел на него — внимательно, серьёзно, без тени прежней улыбки. — Я не смеюсь. — Голос стал другим. Спокойным, ровным. — Я наслаждаюсь. Это разные вещи. Юнги молчал. Смотрел в сторону, на стену, на тени. Плечи напряглись, хотя веревка на них уже не давила. — Слушай, — вдруг сказал Хосок, откладывая джут в сторону. — Можно спросить? Юнги кивнул, не глядя. — Почему ты так стесняешься? Не сейчас, а вообще. Тела своего. — Не стесняюсь. — Ты опять мне врёшь. — Хосок говорил мягко. — Ты весь вечер пытаешься сжаться, закрыться, даже когда твои руки связаны. Старался спрятаться под футболкой. Сейчас лежишь и втыкаешь в стену, лишь бы не видеть, как я на тебя смотрю. Почему? Юнги молчал. Хосок ждал. Не торопил, не давил. Просто сидел рядом, держа его ногу за щиколотку, и ждал, показывая свое присутствие, иначе, он уверен, что старший может перепутать его просто с голосом в голове. — У меня парень был, — наконец выдавил Юнги. Голос сорвался, пришлось откашляться. — Раньше. — И? — И он... — Юнги сглотнул. — Он любил шутить. Я, может поэтому и не понимаю всех этих лишних игр или твоего удовольствия просто на меня смотреть. Потому что он всегда говорил, что на меня смотреть жалко. Знаешь, когда смотришь и кажется, что человек может сломаться от каждого прикосновения, поэтому ему не хочется ко мне даже прикасаться. Я уже пережил это, поэтому не додумывай лишнего. Он говорил и с каждым словом сжимался сильнее. Будто эти фразы до сих пор звучали в комнате. — Говорил как бы в шутку, — продолжил Юнги тише. — А потом удивлялся, почему я не хочу раздеваться при нём. Почему свет выключаю. Почему... Он не договорил. Горло перехватило. — Потом, находясь с ним в постели, я постоянно думал, что он снова что-то скажет. Что ему неприятно. Но в целом так и оказалось, знаешь, я случайно застукал его с кем-то, а он в свое оправдание выкинул, что со мной скучно и я должен его понять. Хосок молчал. Просто смотрел на него — и в этом взгляде не было жалости. Было что-то другое. Тяжёлое. — И долго вы были вместе? — спросил он наконец. — Год. — Год он тебе это говорил? Юнги кивнул. Не доверяя голосу. Хосок положил веревку. Медленно, аккуратно, будто боялся спугнуть. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. Юнги нехотя повернул голову. В глазах блестело — он злился на себя за эту слабость. — Можно, я скажу кое-что? — Говори. — Тот парень был идиотом. — Хосок говорил спокойно, констатировал факт. — Не потому, что он тебя обижал. А потому, что он не видел. Он смотрел на тебя и видел только то, что хотел высмеять. А я смотрю на тебя и вижу совсем другое. Он провёл рукой по его ноге — от щиколотки до колена, медленно, нежно, цепляя веревку. — Я вижу линии, которые хочется рисовать. Кожу, которая светится в полумраке. Я вижу, как ты реагируешь на прикосновения, и это чертовски красиво. Я вижу человека, который всю жизнь прятался, потому что кто-то сказал ему, что прятаться — правильно. Юнги смотрел на него и не верил. — Ты... правда так думаешь? Тебе не нужно говорить это из жалости, ладно? Я здесь не для этого с тобой лежу. — Я не вру про красивое, — усмехнулся Хосок. — Это моя религия, забыл? Он наклонился и легонько поцеловал его в колено — туда, где Юнги не нравилось больше всего. — Твои ноги прекрасны, — сказал он, отстраняясь. — И бедра. И всё, что ты прячешь. У Юнги защипало в глазах. Он закусил губу, чтобы не разреветься. — Ладно, — сказал он хрипло. — Закончи уже, руки начинают болеть. Хосок кивнул. Взял веревку, но перед тем, как продолжить, провёл пальцем по внутренней стороне бедра — легко, дразняще, но на этот раз без насмешки. — Значит, здесь у нас самое вкусное, — сказал он с улыбкой. — Я запомнил. — Заткнись. — Неа. — Хосок вернулся к своему занятию, и голос его снова стал будничным, но в нём всё ещё чувствовалась та самая довольная нотка. — Теперь я знаю, куда нажимать, если ты будешь слишком много язвить. Юнги фыркнул, но уголки губ предательски поползли вверх. — Только попробуй. — Уже попробовал. — Хосок затянул узел, проверяя натяжение. — Работает. Он продолжил обвязку, но теперь каждое движение в районе бедра заставляло Юнги напрягаться в ожидании. Веревка скользила по коже, задевала самые чувствительные места, и он с ужасом понимал, что не может это контролировать. Но в этом «не может» вдруг появилось что-то другое. Не страх. А странное, непривычное, но почему-то приятное чувство — того самого «отпускания», о котором он боялся даже думать. — Хосок, — тихо сказал он. — М? — Ничего. Хосок поднял голову. Посмотрел на него долгим, тёплым взглядом, любуясь чужой еле заметной улыбкой. Он наклонился и поцеловал Юнги в живот — туда, где кожа была гладкой и тёплой. — Хорошо, ничего так ничего. — Выше, поцелуй ещё. — Что? Юнги не стал повторять, потому что было неловко. Но Хосок так же нежно оставил поцелуй под грудью, больше на веревке, чем на коже. Это ощущалось слишком странно, потому что кто позволил себе лишнего — тяжело сказать. Но когда после этого почти неощутимого касания он встал с умоляющим взглядом Юнги, то без раздумий накрыл его губы своими. Хосок позволял Юнги целовать его так, как хочет старший, показывая, что он может на него влиять, будучи полностью связанным, без возможности даже самостоятельно поменять свою позу. Юнги целовал его сбивчиво, громко, и от звуков коротких, но жадных поцелуев становилось слишком хорошо. Может, в моменте и звучало слишком пошло, но это именно то, чего они оба хотели услышать, чтобы осознать, что они действительно занимаются именно этим. Юнги еле касался чужих губ, это было больше похоже на то, что он Хосока дразнит без озарения совести, с быстрым жадным вдохом. Каждый поцелуй начинался с намёка на серьёзный, горячий и такой желанный, но Юнги так и не позволил этому случиться, отстранился, улыбался и тянулся снова. Тянулся, пока младший неосознанно потянулся за большим. Он просто отвернулся, утыкаясь в стену потерянным взглядом. — Прекратить? — Когда ты меня развяжешь? — Юнги всё ещё не смотрел на него, но чувствовал уверенные прикосновения на своих бедрах. Методичные поглаживания рук, возможно, так Хосок хотел его успокоить. — Скоро, не переживай. — Снисходительный взгляд из-под полуопущенных век, усмешка и то, как младший тактично не лезет с переживаниями и расспросами, правда успокаивает. Как и ещё пара бесцеремонных поцелуев под рёбрами и на ягодице. Словами Юнги страшно, с действиями — не очень. Хосок закончил с завязыванием оставшихся узлов достаточно быстро. Но отстраняться он не спешил. И теперь в тусклом свете рассматривал каждый из них настолько пристально, оценивая свою работу. Юнги понимал, насколько сильно младшему действительно важна эстетика, которую он видит перед глазами. Чужое тело, связанное красивым узором тёмных нитей, — по-настоящему хорошо. И от этого осознания внутри становилось странно. Не так же страшно, как в оставленных воспоминаниях. Наоборот, неправильно тепло. — Нравится? — Красиво, я так и представлял, но увидеть это оказалось гораздо лучше. — он провёл по линии переплетённой веревки на груди, не касаясь кожи. — Ты даже не представляешь насколько. Юнги почувствовал, как начал краснеть, поэтому снова начал отворачиваться, чем насмешил сам себя. За эти пару часов младший увидел и услышал о себе хорошего в несколько раз больше, чем люди, которых Юнги мог бы назвать своими друзьями, поэтому стыдиться себя перед младшим уже посчитал бессмысленным. — А дальше? — голос звучал тише, почти шепотом. — Что дальше? — Ммм, я бы хотел, чтобы ты полежал немного так, привык к новым ощущениям. Руки не сильно затекли? Старший быстро покачал головой и со смирением принял тот факт, что лежать ему так ещё неопределенное количество времени, потому что «немного» — понятие достаточно растяжимое. И в потоке своих мыслей он осознал, что если Хосок оставит его сейчас одного в этой комнате, на своей кровати, это будет ужасно, будет страшно. Потому что Юнги уже доверился, даже слишком, и думать о том, что он останется один в таком положении, пугает до ужаса. Не хочется об этом думать, рисовать негативные исходы, но сознание делает это самостоятельно, и если бы младший сейчас не сел поближе, не погладил по волосам, не отвлек на себя, показывая, что он тут и уходить не собирается, то Юнги точно бы сошел с ума в тишине. Он не заметил, как уснул. Просто в какой-то момент тишина стала глубже, дыхание — ровнее, и напряжение ушло, оставив после себя странное, непривычное спокойствие. Хосок не спал. Он смотрел на Юнги. На его расслабленное лицо, на спутанные волосы, на розовые следы от веревок, которые уже проступили на коже. И думал о том, как хорошо, что этот упрямый, зажатый, вечно язвящий мальчик наконец позволил себе отвлечься с ним от своих проблем. Аккуратно, чтобы не разбудить, Хосок начал распускать узлы и переплетения. Веревка скользила по коже, освобождая, но не причиняя боли. Он работал медленно, бережно, запоминая каждый сантиметр. Когда последний узел был развязан, Юнги вздохнул во сне и чуть повернулся — свободный, наконец-то. Хосок накрыл его одеялом, подоткнул со всех сторон, как ребёнка. Постоял секунду, глядя на спящего. Потом наклонился и поцеловал его в лоб — легко, почти невесомо. — Сладких снов, — прошептал он, покидая спальню.

***

Утром Юнги проснулся рано. Тиканье часов, которое он не заметил вчера, сейчас звучало слишком громко. Хосок переодел его в свою футболку, он уверен, что младший специально выбирал самого большого размера, чтобы Юнги чувствовал себя комфортно. Парень сел на кровати и начал рассматривать аккуратные следы от веревки, которые ярче всего выделялись на запястьях и щиколотках. Он усмехнулся и с закатыванием глаз принял ситуацию, в которой оказался. Честно, ему понравилось, ему всегда нравилось чувствовать над собой контроль. Просто человека до Хосока не было, с которым он мог бы чувствовать себя так же расслабленно. И вчера он сказать не успел, но хотел, чтобы эта встреча оказалась не последней. На кухне зазвенели чашки, и до спальни добрался легкий аромат кофе. Сейчас, когда шторы были открыты, комнату заполнял мягкий утренний свет, Юнги заметил много набросков, разбросанных на столе, рядом, смятых в комок и выкинутых в мусорку. Любопытство взяло верх, и парень позволил себе перебрать их, любуясь красотой линий, о которой говорил Хосок. Засматривался на зарисовки спины, рук, просто людей, нарисованных в динамичных позах. Среди незнакомцев он нашёл себя — простой портрет в три четверти, он уверен, что младший сделал его где-то в столовой, пока Юнги ждал кого-то из своих знакомых. Отложив это в сторону, он неуверенно вышел из комнаты, направляясь в сторону кухни. Юнги обнял парня со спины, пока тот перемешивал что-то в своей кружке. — Выспался? — Да, давно так хорошо не высыпался. Хосок повернул парня к себе и положил руки на его талию, засматриваясь на губы, но не позволяя себе к ним прикоснуться. — Ты красиво рисуешь. — Впервые за долгое время Юнги улыбнулся искренне и довольно, кладя руки на чужую шею, чтобы на ней повиснуть. — Правда? Ты думаешь, это красиво? — Конечно, я не вру про красивое — это моя религия. И он сам потянулся за долгим поцелуем, уже зная, что его в ответ не оттолкнут. Хосок оказался слишком очевиден.