Dictate to me

Запах зоомагазина "Ле-Мур" к семи часам вечера начинал казаться Сану осязаемым: смесь сухого корма, опилок и чего-то пресного, что исходило из клетки с хомяками, пробивало нос получше любых аптечных капель. У хомяков это, должно быть, просто тот самый их фирменный уютный запах, если бывает уют у существ, которые проводят жизнь, перебирая лапками в беличьем колесе. Парень сидел за кассой, подперев щеку кулаком, и слушал, как тикают настенные часы. Госпожа-начальница-Ким ушла на склад полчаса назад и застряла там, перебирая накладные. Сан слышал сквозь стену ее приглушенные проклятия, и это было даже убаюкивающе, словно монотонный звук дождя по железу. Хомяк в просторной клетке спал, свернувшись в рыжий комок, и даже не дышал, кажется, или дышал так медленно, что глазу не за что было зацепиться. Надо забрать обеденные с кассы. Сан не ел весь день, от запаха нового, привезенного днем кошачего корма, что производила не так давно основавшаяся компания, позиционирующая себя "люкс сегментом", откровенно тянуло блевать. И как кошки могут это кушать? Сложно представить, что за ингредиент в этих камушках вызывает такой "аромат". Опилки в клетке с хомяками, кстати, давно пора заменить. Чхве откладывает это дело почти каждую свою смену, надеясь на то, что коллега заебется и наконец проиграет эту войну, сделав уборку самостоятельно, но у того, кажется, будто носа и не было, раз он преспокойно терпел эти благовония. Надо с этим покончить. Надо собрать все силы, что у него в мизерном количестве на этот день остались, и почистить несчастный хомячий дом до закрытия магазина. А сколько там до закрытия, кстати? Десять минут?! Проклятие. Сегодня, кажется, сил ему вновь не хватит. Надо выйти на перекур. Надо забрать обеденные с кассы. Надо... Тяжелая дверь открылась не со звоном колокольчика – колокольчик сдох, сломавшись еще на прошлой неделе, – а с глухим, тяжелым вздохом пневматики, и внутрь влетел, иначе это не назвать, парень с бордовыми волосами, растрепанными так, будто он только что встал с кровати. На плече у него сидел попугай. Огромный, серый, с умными глазами, которые смотрели вокруг с таким видом, будто именно птица здесь главная, а человек – всего лишь средство передвижения. У попугая был шарфик. Не шутка. Маленький, вязаный, зеленый в белый горошек, завязанный небрежным узлом под клювом, и эта деталь была настолько абсурдной, что Сан на мгновение забыл, кто он и какого хера вообще тут сидит. – Успел! – голос молодого человека разорвал тишину, как камень разрывает гладь пруда. Сан моргнул. Часы тикают. Хомяк спит. Парень сделал пару шагов к прилавку, серая птица переступила лапами по плечу, перебирая когтями ткань футболки. – Слушай... Дело в том, что Юнхо... – начал он, обращаясь к Сану и ткнув пальцем в попугая. Тот немедленно виновато склонил голову, будто все понимая, – Объелся моего завтрака, стоило мне отвернуться. Яичница птицам не полезна, я думаю, вот он и чувствует себя безнадежным каннибалом с несварением. Мне нужен новый корм, чтобы он прекратил воровать со стола. Или витамины. Или адрес хорошего ветеринара, – он помедлил, – Или твой номер телефона. Птица вдруг дернула головой, раскрыла клюв и выдала скрипучим, около-механическим голосом: – Номер телефона! Номер телефона! Сану показалось, что словить бэдтрип от мерзкого запаха нового кошачьего корма – ситуация вполне реальная. Он не был уверен, хочет ли рассмеяться или, наоборот, сбежать в подсобку и не выходить оттуда до закрытия. Выпрямившись на стуле, продавец положил ладони на столешницу, ощутив под пальцами прохладный пластик, и сказал тем голосом, к которому обычно приберегал для слишком навязчивых покупателей: – Чтобы подобрать корм, мне нужно знать возраст и вес птицы. В двух кварталах отсюда есть неплохая клиника. Свой номер незнакомцам я не даю. Он ожидал, что парень смутится, или хотя бы засомневается в своих навыках флирта. Но вместо этого бордововолосый лишь запрокинул голову и рассмеялся. Это был не тот вежливый, приглушенный смех, которым люди награждают чужие шутки в лифте. Это был громкий, заливистый, почти неприличный по своей искренности смех, который отразился от кафельного пола, ударился в потолок и рассыпался на тысячу мелких осколков, застрявших где-то в районе солнечного сплетения Сана. – Меня зовут Уён, – сказал, наконец приходя в себя, покупатель, делая еще один шаг вперед, и Чхве машинально отодвинулся от прилавка на стуле, – Я живу через два дома. Люблю пиццу с ананасами. Нет, не осуждай меня, не делай такое лицо. Смотрю ужастики с полузакрытыми глазами, коллекционирую дурацкие носки, и хожу с придурошным попугаем. Теперь я не незнакомец. Давай номер. – Номер! Номер! – подхватил Юнхо, и на этот раз Сан был почти уверен, что галлюцинирует, ибо птица улыбалась ему. Атмосфера в магазине стала другой. Не той убаюкивающей и ватной, которая была до прихода этого парня, а какой-то напряженной, едкой. Сан слышал, как гудит холодильник, как начальница на складе наконец выругалась матом и захлопнула какую-то дверцу, как собственное сердце стучало где-то в горле, и это было глупо, потому что перед ним стоял просто парень. С попугаем. В шарфике. – Корма в третьем ряду, – произнес продавец, желая отделаться от этих двоих поскорее, и его голос прозвучал чуть более хрипло, чем ему хотелось бы, – На средней полке голубая упаковка – самый топ на рынке сейчас. Возьми и уходи. Уён склонил голову набок, и бордовые пряди упали ему на лоб, а свет от ламп заиграл в них каким-то странным, почти нереальным отливом, будто волосы были не окрашены, а сами светились изнутри, как те дешевые неоновые палочки, которые продают на ярмарках, и светятся они потом в темноте еще полчаса только, разочаровывая своей бледностью. – Знаешь, – сказал он, и голос его вдруг стал тише, потеряв ту нарочитую, театральную громкость, – У тебя глаза грустные. Слишком, для парня, который пытается строить из себя колючку. Брюнет не нашел, что ответить. Через минуту голубая пачка оказалась на прилавке. Вслед за кормом на пластик легла мятая купюра, которую Уён вытащил откуда-то из заднего кармана джинс, и на ней был чей-то неразборчивый росчерк, сделанный зеленой ручкой. Возможно, автограф самой судьбы, если бы судьба имела привычку расписываться на деньгах. – Диктуй, – сказал он твердо, словно это не просьба, а указание, которое он обернул в улыбку, как конфету в яркую обертку, – Я говорю "диктуй", а не "подумай об этом". Сан посмотрел на попугая, который замер в ожидании и даже перестал вертеть головой, что для птицы было, должно быть, эквивалентно человеческому затаенному дыханию. На шарфик в горошек. На мятую купюру с зеленой подписью, неизвестно чьей. – Хер с вами. Восемь, восемьсот, пять пять пять, три... – Ой да завали! Сердито убрав телефон обратно в карман и взяв упаковку корма, Уён направился к дверям, обернувшись у них через плечо так, что попугай чуть не потерял равновесие и замахал крыльями, поднимая ветерок. Пронзительный взгляд юноши обвел мягкие черты лица Чхве, когда довольная улыбка вновь растянулась на пухлых губах. – Долго морозиться не сможешь. Скоро увидимся. Дверь скрипнула, закрываясь. Тишина вернулась. Сан посмотрел на кассу. На мятую купюру, которая почему-то казалась теперь артефактом, чем-то вроде тех камешков, которые люди привозят с моря и хранят годами на полках, не зная зачем. Он даже не успел дать с нее сдачи. Хомяк в клетке пошевелился, приоткрыл глаза – черные бусинки, блестящие, как капли дегтя, – и снова закрыл. Ему не было до всего этого никакого дела. "Какого черта", – подумал Сан, и это был не вопрос, скорее, а какое-то сдавленное, беспомощное непонимание. Уголки его губ предательски, против воли, вопреки всем его правилам и привычкам, поползли вверх, – "Уён, значит".

***

Выходные прошли в сером, липком мареве, тянущемся, словно жвачка, что пристала к подошве. Сан выспался, насколько вообще может выспаться человек, чей будильник заведен на семь тридцать утра. Перестирал всю одежду, потому что запах "люксового" корма, кажется, въелся в ткань и кожу, из-за чего парень три раза принимал душ в субботу, пытаясь избавиться от мерещащегося "фирменного благовония". Он сходил в магазин за продуктами, купил рамен, яйца и какую-то зелень, которая завянет в холодильнике к понедельнику, потому что готовить для одного себя было занятием бессмысленным и тоскливым. Съел порцию он прямо у плиты, стоя и глядя в окно. Потом долго сидел за ноутбуком, пролистывая ленту с наискучнейшими новостями, и чувствовал, как под кожей пульсирует какая-то неопределенность. Или херовое предчувствие. Он ни разу не вспоминал Уёна. Ну, то есть он не думал о нем специально. Не перебирал в голове детали их разговора, не прокручивал тот звонкий смех, не представлял бордовые волосы, широкую улыбку. Не думал, абсолютно. Он просто переключал канал в голове всякий раз, когда сознание пыталось подсунуть ему эту картинку парня с попугаем на плече, шарфик в горошек и наглое "диктуй номер", пропитанное твердой уверенностью. К вечеру воскресенья Сан почти убедил себя, что ничего не было. Что это усталость и голод сыграли с ним злую шутку, смешав запах прелых опилок с миражом в виде слишком красивого незнакомца. В понедельник он пришел на работу за пятнадцать минут до открытия, чего за ним никогда не водилось. Госпожа-начальница встретила его внутри с подозрительно прищуренными глазами и чашкой кофе, от которой пахло так, будто она варила его на прошлой неделе и забыла вылить. – Ты рано, – сказала она, скорее констатируя факт, чем выражая одобрение. – Часы перевел, – соврал Сан, проскальзывая за прилавок. "Образцовый" работник принялся включать освещение, зажмуриваясь на секунду от резкой белизны ламп, а после прошел к клетке с хомяком. Один из всех остался, бедный. Его вообще купит кто-то? Рыжий комок лежал на боку, и сердце Сана на секунду остановилось, но нет, он просто спал, вытянув лапки и подрагивая носом, как старый пес, которому снятся щенячьи годы. Опилки воняли. – Сегодня уберу, – пообещал он хомяку. Тот не ответил. Сложно ожидать внятной реакции от существа, чей мозг размером с горошину. Прошел час. Другой. Третий. Покупатели приходили и уходили, как тени. Женщина с таксой, которая хотела купить ей розовый свитер, хотя собака смотрела на эту затею с откровенным презрением на вытянутой мордочке. Мужчина с аквариумной рыбкой в пластиковом пакете, который требовал срочно, вот прямо сейчас, определить, не заболела ли она, а Сан смотрел на рыбку и понимал, что единственный диагноз, который он может поставить – "мокрая". Старик с трясущимися руками, купивший три пачки корма для бездомных кошек и долго отсчитывавший мелочь, пока Сан терпеливо ждал, разглядывая рабочий стол на экране. Девочка лет двенадцати, которая пришла просто погладить кроликов и ушла, оставив после себя запах дешевой клубничной жвачки. Все это время брюнет сидел за кассой, и краем глаза следил за дверью. Не специально. Просто так получалось. Дверь была прямо напротив, и когда кто-то входил, свет падал на пол косой полосой, от чего Сан поднимал голову автоматически, как поднимаешь руку, чтобы прикрыть лицо от солнца. И каждый раз это был не он. К трем часам он поймал себя на том, что теребит воротник футболки. Останавливает пальцы на полпути к шее, замирает, смотрит на собственную руку, как на предательницу, и медленно опускает ее обратно на клавиатуру кассы. – Он не придет, – произнес Чхве глухо, почти шепотом. Хомяк, который проснулся и теперь сосредоточенно набивал щеки, даже ухом не повел. В голове засела, как заноза, мысль: надо было дать настоящий номер. Не шутить. Не дать бордововолосому развернуться и уйти, просто зачеркнув этот эпизод. Может он пойдет дальше, к следующему, к тому, кто скажет "да" без этих дурацких игр. Сан представил, как Уён кормит попугая премиум кормом из голубой пачки "Padovan", и давно уже не помнит о нем. Почему-то эта мысль царапала изнутри, оставляя зазубрины на ребрах. Во вторник он вновь пришел раньше времени. Госпожа Ким начала коситься на него с подозрением, достойным шпионского романа. Она даже спросила, не подсел ли он на что-то, потому что ее знакомый бухгалтер, знаете ли, тоже сначала начал рано приходить, потом пропал на две недели, а когда вернулся – весил пятьдесят килограммов и говорил с цветами. – Я просто высыпаюсь, – ответил Сан. Это была ложь такой высокой пробы, что самому захотелось аплодировать. Он не высыпался. Он лежал по ночам с открытыми глазами, смотрел в потолок, где сосед сверху раз за разом включал стиральную машину в час ночи, и думал. О том, как Уён, наверное, подолгу сидит на окрашивании в салоне, чтобы поддерживать такой цвет. Наверное, дешевые шампуни быстро вымывают краску с волос. Интересно, какой у него? Смеется Уён, конечно, так, что смех этот до сих пор, спустя несколько дней, отдается в груди брюнета глухой вибрацией, словно бас из соседней квартиры. "Какое, твою мать, влюбляться", – думал Сан, – "Ты его видел один раз. Он просто флиртовал. Он, может, со всеми так". "Попугай еще этот... Юнхо, кажется? Что-то вроде того. Кто вообще одевает птицу? Идиот". Красивый идиот с наглой улыбкой и привычкой вторгаться в чужое пространство так, что начинаешь задыхаться. К вечеру Сан почистил клетку. Он делал это долго, методично, с каким-то ожесточением, выскребывая каждый угол, промывая поилку, меняя опилки на свежие, пахнущие деревом. Хомяк сидел в переноске и обиженно сопел, не понимая, зачем его выселили из насиженного гнезда. Когда клетка засияла, когда пластик засверкал под лампами, а колесо перестало скрипеть, продавец выпрямился и вытер лоб тыльной стороной ладони. – Ну вот, – выдохнул Сан, ссыпая старый наполнитель в пакет, – Свежесть. Гигиена. Ты бы видел, в чем ты жил. Хомяк же, водворенный обратно в чистое жилище, на секунду замер, повел носом и принялся исследовать новые опилки с видом ревизора, проверяющего качество работы. Сан сел за кассу, подпер щеку кулаком, уставился в одну точку на стене и позволил себе, впервые за четыре дня, подумать о том, что было бы, если бы он все-таки дал правильные цифры. Если бы телефон в кармане завибрировал, высветив незнакомый номер и что-нибудь глупое, вроде "привет, это я, твой будущий парень". Если бы они встретились. Если бы Сан не испугался. Если бы отключил в себе эту дурацкую привычку защищаться, как еж сворачиваясь в клубок и выставляя иглы при малейшей попытке прикосновения. Часы тикали. Холодильник гудел. Запах свежего корма – обычного, не того "люксового", который списали еще в выходные – тянулся из открытых мешков, и это был нормальный, не вызывающий тошноты аромат. Сан закрыл глаза на секунду, просто чтобы отдохнуть, чтобы перестать видеть эту проклятую дверь в каждом моргании. Парень с бордовыми волосами так и не появился. И это было даже хорошо. Да. Сан ведь не дал ему номер. А "скоро увидимся" это фигура речи, способ попрощаться, не более того. Да и нормальные люди не ходят в зоомагазин дважды в несколько дней. Того корма его попугаю хватит, наверное, на месяц, если птица перестанет объедать завтраки хозяина. В девятнадцать ноль-ноль Чхве сдал смену. Он пересчитал кассу, прибрал полки, проверил животных, которые давно спали, наплевав на все драмы этого мира, включая ту, что разворачивалась в голове продавца. Все готово к ночи. Сан вышел на улицу, повернул ключ в замке и поежился. Ветер гулял, гоняя по асфальту обрывки газет и сухие листья, хотя до осени было еще далеко. Пахло грозой, пылью и свободой. Телефон пиликнул. Сообщение от неизвестного номера заставило съежиться сильнее, чем порыв прохладного воздуха. "У тебя в магазине хомяк похож на мою бывшую. Такая же круглая и вечно недовольная". Ветер трепал черные волосы парня, что застыл у закрытой двери. Свет фонаря падал на экран, отсвечивая. Он прочитал сообщение еще раз. Потом другой. Сердце стучало где-то в горле, снова, и это было глупо, потому что это всего лишь текст, а текст не может заставлять сердце биться быстрее. Не должен. Но заставлял. "Откуда номер?" – набрал Сан чуть дрожащими пальцами. Ответ пришел через полминуты. Быстро. Будто человек на том конце провода только и ждал этот вопрос. "Встретил твою начальницу. Сказал, что я твой парень, что забыл дома телефон и попросил позвонить. Я хорошо запоминаю цифры. Ей после сказал, что лучше наведаюсь лично. Милая женщина. Велела не отвлекать тебя от работы". Сан выдохнул. Ким поверила, конечно поверила. Она вообще верила всему, что звучало достаточно абсурдно, потому что за десять лет в зоо-бизнесе ее чувство реальности, должно быть, атрофировалось окончательно и бесповоротно. "Ты псих" – написал Сан, – "И нехер мне хомяка оскорблять". Три точки. Печатает. Он затаил дыхание и ненавидел себя за это. "Кстати, привет тебе от Юнхо. Говорит, что ты ему нравишься. Я не верю, потому что ты ему даже корм выбрать не помог. Но он настаивает". Сан не удержался. Уголки губ предательски поползли вверх. "Передай, что я подумаю над его кандидатурой. Что тебе нужно, Уён?". "Нужно?" "Зачем взял мой номер обманом?" Долгая пауза. Сан успел дойти до угла, свернуть на свою улицу, пересчитать фонарные столбы, их было семь, седьмой мигал. Телефон молчал. Сан уже решил, что ответа не будет, что он ляпнул что-то не то, что надо было промолчать, не задавать вопросов, не... "У тебя грустные глаза, я уже говорил вроде. Это "три на три" так влияет? А еще ты не дал мне сдачи, и я теперь считаю, что ты мне должен. Встретимся завтра в семь, я зайду забрать". "В семь магазин уже закрыт". "Я знаю". Чхве остановился посреди тротуара, глядя в экран. Семь фонарных столбов. Моргающий свет. Где-то вдалеке лаяла собака, и это был единственный звук, что нарушал тишину сильнее его собственного сбившегося дыхания. "Ты псих", – повторил он, потому что других слов не нашлось. "Ты уже говорил. До завтра, Сан". Телефон погас. Брюнет убрал его в карман, поднял голову к небу, серому, вечернему, без единой звезды, и улыбнулся. Шире, чем планировал. Шире, чем позволял себе обычно.