мелодия души

Третьи сутки. Вика смотрит в потолок с такой ненавистью, будто он лично украл её последнюю сигарету. Часы на телефоне показывают 02:47. За стенкой — снова этот чёртов бас. Не просто музыка. Наказание. Сначала «Дайте танк (!)» — «Слова-паразиты» на репите. Вика уже наизусть выучила слова песни. Потом — «Стрыкало» — «Улица сталеваров». Казалось, она не переживёт эту ночь. Голова гудит. Кофеин из выпитых за день трёх банок энергетика превратил нервы в оголённые провода. Вика лежит на боку, закрыв уши подушкой, но бас проникает сквозь вату, сквозь бетонные стены, сквозь её череп. — Да что ж ты за человек такой, а?! — шепчет она в пустоту. Соседку она уже ненавидит. Ту самую Адель. Вечно улыбчивую, вечно с сигаретой в зубах, вечно хлопающую дверью в семь утра, когда Николаева только пытается уснуть. И все же засыпает, но только под утро, когда музыка стихает. Они перекинулись всего тремя фразами за целые полгода: «вы уронили ключи», «у вас газ горит», «не могли бы вы делать тише?». На последнее Адель тогда улыбнулась так криво и ответила: «Тишина — это смерть, соседка». И Сейчас Вика готова эту смерть принять. В 03:15 начинает играть очередная песня Стрыкало. Вика садится на кровати. Глаза красные, волосы торчат во все стороны. Футболка сбилась на плечо.

Все решено: мама, я гей! Папа, я гей!

Можете просто промолчать.

Можете злиться или беситься.

Мне на это наплевать!

Глаза закрывает от злости. И она сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Всё. Хватит. Нервы сдают. Окончательно. Она встаёт. Идёт к двери босиком, в одних трусах и длинной футболке. Не зажигает свет — зачем? Злость освещает путь лучше любой лампочки. Коридор. Лестничная площадка подъезда, в котором пахло дымом. Сигареты с вишней, которые постоянно курила Шайбакова. Подходит к железной двери: — Ну, Адель, сейчас ты у меня попляшешь. Казалось бы, кудрявая девушка – ее заклятый враг сейчас. Злость переполняла. А на скулах играли желваки, решается с мыслями, и стучит. Громко. Три удара, от которых вибрирует косяк. Музыка стихает. А сердце бьется чаще, когда она слышит через минуту приближающие шаги. Пьяные, чуть шаркающие. Но почему пульс учистился? Это странно. Она ведь не волнуется даже.. а злится на эту.. Поток мыслей нарушает щелчок и протяжный скрип. Дверь открывается. Шайбакова стоит на пороге, опираясь плечом о косяк. Она в огромной мужской рубашке, расстёгнутой на три пуговицы, что открывала вид на ключицы и край спортивного топа. В одной руке — бокал с чем-то янтарным. В другой — сигарета, уже почти догоревшая до фильтра. Глаза у Адель мутные, но привычные, разного цвета – с голубой линзой, которую, казалось бы, она носила всегда. Образ. Без нее она чувствовала себя голой. По правде сказать, Адель ожидала увидеть кого угодно. Больше всего – тетю Зину, которая частенько приходила к ней, жалуясь на громкую музыку. Ее поход не вызывал удивления, а наоборот, это больше походило уже на традицию. Обычай: прийти, обматерить с ног до головы, и уйти, громко хлопнув дверью. И она была готова к тому, что опять придется выслушивать ругательства в свой адрес, чтение нотаций. Была готова выслушивать советы, как правильно надо жить. Но меньше всего – она ожидала увидеть растрёпанную Вику, что стоит на лестничной клетке, переминаясь с ноги на ногу. Кудрявая глаза стеклянные поднимает, будто трезвея моментально. Удивляется, в немом вопросе бровь поднимает, демонстрируя пирсинг. А потом ее глаза загораются. Опасным блеском. Она тут же расплывается в ехидной ухмылке, растягивая слова: — Ооо… Соседка. Сосе-е-е-дка пришла. А я уж думала, ты оглохла, – девушку, что тяжело дышала, осматривает внимательно с ног до головы. Она подмечает ее грубый вид: эти черные тоннели в ушах, которые открывали вид на выбритые виски.. эти волосы, черные, как смоль, собранные в низкий пучок. И эти глаза, янтарные с вкраплениями, как будто, гипнозируют. Николаева вздыхает гулко, пытается успокоить себя и собственное сердце, что бешено бьется, грозясь вот-вот выпрыгнуть из груди. И, наверное, Адель это заметила. – Ты с ума сошла? – грубо начинает, и набрав воздуха в легкие, продолжает мысль. – Твою музыку слышит весь подъезд! Я не спала трое суток. Если ты немедленно не выключишь… Адель наклоняет голову, выдыхая сигаретный дым с запахом вишни прямо в лицо возмущенной девушки. Перебивает: — Не выключу. И что ты сделаешь? Ударишь? –улыбка становится шире, – Так ударишь же. Я вижу, как тебя колотит. Ты вся — как натянутая струна. Дзынь. Она проводит пальцем по воздуху, имитируя вибрацию гитары. Вика взрывается, но голос почему-то срывается на шёпот — от бешенства: — Ты… ты… ненормальная! Она замахивается. Сама не знает — зачем. Хочет схватить эту дуру за воротник, тряхнуть, выбить всё, вместе с едким дымом. Но Адель не отшатывается. Наоборот — делает шаг вперёд, немного сокращаю расстояние. — Давай. Ударь. Мне всё равно больнее, чем тебе. У меня внутри каждую ночь — концерт анархии. Я включаю громко, потому что если я останусь в тишине — я услышу, как я трескаюсь по швам. Поняла? Она щурится. Вика видит, что под глазами Адель — фиолетовые круги. И что она тоже, кажется, не спала. Просто справлялась иначе. — А мне насрать на твои трещины, – опускает руку, хрипит. – Я хочу спать. — Заходи. — Что? — Вика моргает. Ей кажется, послышалось. — Заходи, говорю. Если не можешь уснуть от моей музыки — попробуй уснуть под неё. Вместе. Шайбакова отступает вглубь квартиры, оставляя дверь открытой. Из коридора доносится запах вишнёвого табака, старого дерева и чего-то сладкого — то ли духов, то ли сиропа от кашля, которым Адель, судя по всему, глушит водку. Вика стоит на пороге. Ногам холодно. Голова гудит. Внутри всё кричит: «уходи, это безумие». Но она заходит. Не зная – станет ли это фатальной ошибкой. Или все же.. Квартира Адель — это бардак, в котором чувствуется жизнь. Гитара на диване, которую она редко брала в руки, лишь иногда. Ноутбук на полу, повсюду свечи — оплывшие, восковые лужицы на подоконнике. На стенах — фотографии, какие-то вырезки, рисунки, похожие на детские, постеры с разными знаменитостями. И музыка. Та самая — теперь уже Дайте танк (!) с песней «Впереди». Тише, чем раньше, но всё ещё слышно. — Садись, – кудрявая плюхается на диван, хлопает рядом с собой. – Не бойся, не укушу. Ну, может, чуть-чуть. Вика садится на самый край, словно на электрический стул. Адель смеётся — низко, грудью. — Ты напряжена, как моя бывшая перед разрывом. Расслабься. Хочешь выпить? — Я не пью. — А зря, – Адель бокал протягивает. – Отхлебни. Это виски с вишнёвым ликёром. Я называю это «коктейль последней надежды». Вика смотрит на бокал. Потом на Адель. Потом зачем-то принимает бокал с чужих рук и делает первый глоток. Жидкость разливается по телу приятным теплом, а на щеках появляется заметный румянец. — Гадость, — говорит Вика, поморщившись от терпкого, чуть сладковатого вкуса. Но руку с бокалом не убирает. И Адель придвигается ближе, её колено касается бедра Вики. — Врёшь. Тебе нравится. Ты же про всё врёшь? Про сон, про нервы… Ты пришла не музыку выключать. Ты пришла, потому что тебе одиноко. — С чего ты взяла? – резко поворащивается. Зрачки расширена, щеки горят. То ли от градуса алкоголя, то ли.. от девушки напротив, что кольцо на губе слегка прикусывает, поправляя темные кудри. — Потому что нормальные люди в три часа ночи в полицию звонят, а не стучат соседке в трусах, – плечами пожимает, от чего рубашка сползает с плеча ниже. – Ты хотела драки. Или… – паузу выжидает, облизывает губы, задевая пирсинг. – чего-то другого. Музыка меняется. Из динамика послышались знакомые строчки из песни Норвежской певицы Girl in red – «I wanna be your girlfriend». Ирония судьбы, блять. Вика чувствует, как пространство между ними становится плотным. Как запах Адель — табак, вишня, сон — забивает все рецепторы. Как её собственное дыхание сбивается. — Ты пьяная, – Николаева говорит тихо, почти испуганно. — Да. И поэтому честная, – берет за подбородок, приподнимая, заставляя смотреть в глаза. – Ты красивая, когда злая. Знаешь? У тебя глаза как у волчицы в капкане. Я каждый раз, когда ты стучишь по батарее, представляю, как ты бесишься там, за стенкой. И мне становится легче. Потому что я не одна такая — сломанная. — Я не сломанная, – взгляд отвести пытается, но не может, хватка цепких пальцев была слишком сильной. — Ну конечно, – усмехается и руку убирает. – Ты идеальная соседка, которая спит в трусах и с кулаками. Я верю. Она откидывается на спинку дивана, запрокидывает голову. Шея открывается — длинная, бледная, с тонкой серебряной цепочкой. Вика смотрит на эту шею и понимает, что хочет — не ударить. А коснуться. Прижать губы туда, где бьётся пульс. Она не двигается. Только сжимает бокал так, что тот почти трещит. — Ты можешь остаться. Я сделаю тише. Или вообще выключу. Если ты меня об этом попросишь, – пауза. – Только попроси нормально. Не как злая соседка. А как… девушка, которой я зачем-то нужна. Вика молчит. Долго. Потом ставит бокал на пол, поворачивается и смотрит Адель прямо в глаза. — Выключи. И дай мне свою дурацкую рубашку. У меня замёрзли ноги. Адель улыбается — той самой кривой, опасной улыбкой. Тянет Вику за край футболки, притягивая к себе. — Рубашку? Дорогая, я тебе лучше свою простыню отдам. И половину кровати. Если ты пообещаешь утром не ненавидеть меня за то, что я делаю, когда играет «Дайте танк». — А что ты делаешь? – уже не отстраняется, чувствуя тепло чужого тела через тонкую ткань. — Всё, что ты боишься себе представить, – шепчет прямо в губы. Вика почувствовала это раньше, чем осознала: Адель целовала не её губы. Она целовала ноту, которую никто до неё не слышал. Самую фальшивую, самую громкую — ту, что Вика прятала за злостью. Музыка стихает. В тишине слышно только их дыхание. И сердце Вики — такое громкое, что его, наверное, слышно в соседнем доме. Они не говорят больше ни слова. Адель тянет Вику за собой в спальню. Свечи там тоже есть — и окно открыто, впуская холодный ночной воздух и звуки города, который спит. Николаева идёт, спотыкаясь о разбросанные вещи, не чувствуя ног. Только руку чужую — горячую, цепкую, которая не отпускает. На кровати Адель садится на колени, расстёгивает пуговицы на своей рубашке. Не спеша. Глядя на Вику. — Ты всё ещё можешь уйти. Я не обижусь. Но если останешься… Вика перебивает, делая шаг, потом второй, пока их лица не оказываются в ладони друг от друга: — Я не уйду. Но если ты сейчас скажешь ещё хоть одно слово про «сломанность» — я ударю. — Договорились, – смеется с облегчением и тянет девушку за собой. Сейчас темноволосая находилась будто под гипнозом, словно в пространстве. Мозг отключается, а желание вовсе вытесняет здравый разум и способность соображать. Она помнит только Адель — сверху, сбоку, везде. Помнит запах вишневого табака. И эти глаза. — Ты дрожишь. Не от холода. – Адель шепчет, проводя носом по Викиной шее, от уха до ключицы. — Не от холода, – соглашается. Голос хриплый, будто она три дня подряд не пила воды. Она врет себе, что контролирует ситуацию. Что это она сейчас решает — позволить или остановить. Но Адель не спрашивает разрешения. Она берёт — медленно, так, что каждое движение — вопрос. И Вика отвечает. Телом. Дыханием. Тем, как её пальцы впиваются в лопатки Адель, как ногти оставляют белые следы на чужой коже. Адель отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза – янтарные с карими акцентами. — Ты хотела меня ударить. — Хотела, – тихо шепчет. — Ударь. — Что? — Вика не верит своим ушам. Адель берёт её руку — ту, что всё ещё сжата в кулак — и прижимает к своей груди. Там, где сердце. Сердце колотится как бешеное. — Ударь. Прямо здесь. Я хочу почувствовать, что ты живая. Что я живая. Что между нами не только стена и ненависть. Вика смотрит на неё. На эту сумасшедшую. На эти тени под глазами разного цвета. На то, как дрожит свеча. Секунду, другая. И вместо удара — целует. Грубо. Так, что зубы сталкиваются. Так, что Адель выдыхает ей в рот: «Наконец-то». Нижнюю губу закусывает, а потом зализывает, пирсинг звякает. Дыхание сбивается. Николаева отстранется спустя минуту, тяжело дышит, глядя в потолок. Адель уткнулась носом ей в плечо, водит пальцем по животу — лениво, выписывая восьмёрки. В комнате становится тихо на мгновение. Впервые за три дня. Впервые за полгода. — Я выключила. — Что? — Музыку. Ты просила. Я выключила. Вика смотрит на Адель. Впервые без этой своей вечной кривой улыбки — просто девушка, у которой под глазами круги и которая не спит ночами, потому что в тишине страшно. Адель замолкает. Открывает оба глаза. Смотрит на Вику так, будто видит её в первый раз. Без флирта. Без игры. Просто — смотрит. Адель медленно садится, опираясь на локоть. Свеча почти догорела, воск стекает по подсвечнику. Она смотрит на Вику сверху вниз, и в её взгляде что-то меняется — дверь открывается туда, куда Адель никого не пускала. — Я буду включать музыку тише. Если ты будешь… – запинается, мнётся, как будто слово тяжелее, чем кажется, – приходить. — Ты сейчас торгуешься, – мягко усмехается, поправляя темные волосы, обнажая туннели в ушах и выбритые виски. – А ты как думала? Я — музыкант. Мы торгуемся нотами. Тишина в обмен на… – не договаривает. Но Николаева все и так понимает, без подсказок, потому и заканчивает за нее: — На меня. Тишина. Настоящая. Не та, от которой Адель бежала. Другая. Та, в которой можно дышать. Адель выдыхает, опускается обратно на подушку, прижимается всем телом, как кошка, которой наконец разрешили лечь на хозяина: — Договорились. Но «Стрыкало» я не выключаю. Это принцип. — Иди ты в пизду, соседка. — Уже иду. В прямом смысле, – улыбается шире, подмигает. Она чувствовала руки. Руки Адель. Они двигались медленно. Не так, как в дешёвых фильмах — когда всё срывают друг с друга за секунду. Нет. Адель будто играла на ней. Сначала — касание кончиками пальцев. От запястья к локтю. От локтя к плечу. От плеча к шее. Вика замерла, боясь дышать. — Не бойся. Я уже говорила. Я не кусаюсь. Если только ты не попросишь, – шепчет. Вика выдыхает судорожно, и это больше похоже на стон: — Ты… ты всегда так? — Что — так? — Медленно. Как будто… как будто я стеклянная. Адель отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть в янтарные глаза. В её зрачках — отражение свечи и что-то ещё. Голодное. Но сдержанное. — Ты не стеклянная. Ты — инструмент. А инструменты не терпят фальши. Если я потороплюсь — ты не зазвучишь, – она проводит большим пальцем по нижней губе Вики. – А я хочу услышать твою самую высокую ноту. Она целует её. Не в губы — а в уголок рта. Потом в щёку. Потом спускается к шее — туда, где бьётся жилка. Вика запрокидывает голову, закрывает глаза. Пальцы сами находят кудрявые волосы — путаются в них, тянут, не дают отстраниться. — Здесь — до-диез. Видишь, как дрожит? – Адель по ключице губами скользит. — Перестань… называть ноты… – дыхание сбилось, губу закусывает, пытаясь сдерживать себя. — Не могу. – Адель поднимает голову, улыбается — Ты слишком музыкальная. Даже когда молчишь. И, пожалуйста, не сдерживай себя.. Я хочу слышать тебя, – дышит в шею. Она стягивает футболку с Вики. Медленно. Сначала поднимает край — до рёбер. Останавливается. Смотрит. Проводит ладонью по животу — там, где кожа теплее всего. — Здесь — фа. Потому что здесь живёт твой страх, – целует пупок. – И твоя смелость, – целует выше, между рёбрами. – Они живут рядом. Я слышу. Адель скользнула ниже, оставляя дорожку из поцелуев на шее Вики, затем на ключице, задерживаясь на каждом новом сантиметре нагретой кожи. Следом за футболкой полетел на пол и спортивный топ. Она опаляла аккуратную грудь горячим дыханием, и чуть наклонившись, прижалась языком. Она играла с сосками, вылизывая сначала один, после уделяя внимани второму. Николаева тяжело дышит, зарывается пальцами в кудрявые волосы, чуть сжимает и притягивает ближе. Адель чувствовала, как под её губами бьется пульс — частый, сбивчивый. Когда Адель коснулась губами внутренней стороны бедра, Вика замерла, затаив дыхание. Она одним ловким движением длинных пальцев поддевает ткань нижнего белья, но не спешит снимать элемент. Она аккуратно отодвигает немного намокшую ткань, и прикасается там, где все горит. Там, где все пылает. И с новым движением время останавливается, а сердце Вики пропускает удар, она замирает, когда чувствует, что кудрявая пальцами водит по клитору, надавливая. – Нота соль, — смотрит хитро сверху вниз, и помедлив, окончательно стягивает мешающую ткань. В глазах Вики читалась нежность, смешанная с возбуждением и желанием. Смотрит внимательно, немой вопрос задавая, но все же решается озвучить вслух: – Можно? – Да.. – брови сводит к переносице. Она чувствует холодные пальцы внутри. Дыхание сбивается окончательно, воздуха не хватает. — Адель.. – Что такое? – замирает, не двигается. Она знает, чего хочет та, но делает вид, что не понимает о чем речь, прикидываясь дурочкой, потому что хочет услышать. Чего хочет на самом деле её Вика. – Не понимаю о чем ты, – подмигивает. И видит, как черноволосая уже самостоятельно пытается насадиться на чужие пальцы, но Адель не позволяла этого сделать. Пальцы все еще просто заполняли пустоту, не двигались. – Ну же. Скажи это! Попроси. – Прошу, – глаза закатывает от перевозбуждения на мгновение, но она пытается это скрыть от чужих глаз, вгляд опускает. Смотреть куда угодно, лишь бы не в карие глаза, без линзы. Без образа, который создан для общества. Но длинные пальцы свободной руки хватают за подбородок, заставляя смотреть. Глаза в глаза. – Ты ведь понимаешь, что я имею ввиду! – щеки моментально краснеют, она только больше начинает смущаться от такого зрительного контакта, от внимательных глаз, что рассматривают с ног до головы, оценивая. И в принципе, от ситуации, положения, и от позы.. в которой она находилась сейчас. – Неа. Не понимаю, – вновь улыбается. Ей нравится такой вид Николаевой: вся ее властность куда то ушла – чуть приоткрытые глаза от наслаждения, татуированные руки, что слегла подрагивали, растрёпанные волосы, некоторые пряди которых прилипли ко лбу. – Пожалуйста. Я тебе доверилась. Впустила в свою жизнь, в свое сердце. В себя.. в конце концов, – дыханье сбивается, но она продолжает говорить. – Я хочу почувствовать тебя. Полностью, с головой. Твои пальцы, в целом, я.. – не успевает договорить. Она чувствует, как внутри стало пусто, пальцы покинули ее. Она замирает. Адель ее обнимает двумя руками. Просто. Без слов. Прижимает к себе сильнее, и, едва слышно, всхлипывает. – Ты плачешь? – поглаживает чужуя спину, утыкается в плечо. – Ты мне важна, правда. И я боялась этого сказать, но сейчас.. более чем, подходящий момент для откровенностей, не так ли? – тихо смеется. И Николаева расплывается в лучезарной улыбке, когда слышит ответный смешок, тихий, еле уловимый, но та все услышала. Адель глаза наконец поднимает заплаканные, и тут же руку вытягивает, собираясь слезы вытерить. Но тяжелая рука ее перехватывает. – Стой, – обеими руками берет ее лицо в свои ладони, смотрит прямо в разные глаза, и кончиками пальцев проводит по щекам, стирая слезы. – Помнится, ты хотела меня убить.. Примерно так, час назад, – смеется, потирая глаза. – Но сейчас, сейчас.. я, явно к тебе что то чувствую, иначе мы бы не.. - улыбается, продолжает. – Раньше я не подпускала к себе никого, ты первая девушка, которой удалось перешагнуть эту грань. Молодец, что пришла ко мне в трусах, – смеется громко, заражая смехом и Вику, что слушала внимательно, впитывая каждое слово. – Так вот, я оценила твои трусы. А сейчас ты без них, – напоминает девушка, и видит смущенный взгляд напротив. Квартиру наполняет смех еще громче, чем был до этого. И она хочет закончить это. Хочет доставить большего удовольствия черноволосой. Хочет смутить. Хочет, чтобы девушка под ней стонала, извивалась, просила. Одним резким движением валит Вику на кровать, заставляя лечь на лопатки, а сама на колени опускается. Вика пугается, пальцы подрагивают от нервов, но нежные поглаживания и поцелуи на внутренней стороне бедра ее успокаивают. Да, Адель прямо сейчас стоит на коленях, без капки смущения. А Вике же, наоборот – хотелось кричать, хотелось исчезнуть, скрыться. Она почувствовала дыханье так близко. Голова закружилось, кажется.. она теряет рассудок и какой либо здравый рассудок. Весь мир сузился до точки соприкосновения: тепло дыхания, мягкость губ, легкое прикосновение языка, от которого по телу Вики прошла судорога. Она прикусила губу, чтобы не застонать слишком громко, но Адель, словно почувствовав это, замедлилась, дразня и растягивая удовольствие. Шайбакова улыбается довольно, когда слышит разочарованный стон, и, начинает ускорять темп. Язык касается клитора. От каждого такого прикосновения внизу живота все сводит и пульсирует, узел завязывается. Вика металась по кровати, не зная куда деть руки: они то сжимали простынь, то кудряшки девушки, притягивая ближе, чуть надавливая на затылок, направляя. Адель хмыкнула, и схватила девушку за бедра, притягивая ближе. Она буквально впечаталась в нее. Специально дразнила, причмокивая и посасывая клитор, хлюпающие звуки, вздохи и громкие стоны, похожие на крики, наполнили всю квартиру. И на секунду Адель отстраняется, с мокрыми губами, которые облизывает показательно, задевая пирсинг: – А еще кто то жаловался на мою музыку, – проводит пальцем по всей длине лоно, массирует. – Ты сейчас стонешь намного громче, чем моя музыка, – смеется, потому что видит, как тело Вики подрагивает, глаза закатываются, а таз двигается навстречу пальцам. Адель вводит сразу два пальца. Николаева замирает. Шайбакова время дает, чтобы привыкнуть, а потом темп бешеный набирает. Каждое движение было как вопрос и ответ, как танец. Адель чувствовала, как Вика дрожит, как её пальцы сжимают простыню, как дыхание переходит в короткие, рваные выдохи. – А знаешь, - решает снова помучать девушку, начинает кудрявая, – Твои стоны лучше любой музыки, я хочу слушать их каждый день. Как тебе такой вариант? Обсудим? – в улыбке широкой расплывается. Адель вновь добавляет язык, Николаева задыхается от этих ощущений. Ей хочется рыдать – потому что язык ласкал в такт, одновременно с ритмичными движениями пальцев. – Тише ты, – отстраняется, чтобы мимолетно в губы поцеловать, дабы заглушить стоны. – Сейчас тетя Зина будет стучать опять по трубам.. только в этот раз не потому, что я слушаю музыку громко, – улыбается ярко, и этого хватает, чтобы в ту же секунду Вика содраглась в оргазме, изливаясь на пальцы. Но Адель не торопится вынимать их, все еще медленно двигаясь. – Адель.. это, блять.. – лицо руками закрывает, от осознания того, что сейчас произошло. А когда она решает поднять взгляд, видит, как Адель достает пальцы и облизывает. Адель, конечно, видит этот взгляд, и потому выдает, подмигивая: – А ты вкусная. В ответ в нее прилетает подушка. Адель заливается смехом. – Да что? Я правду сказала! – Ты извращенка, – Вика опомнившись, что сидит все еще без одежды, и принимается натягивать ее, поспешно поднимая с пола. – Да что ты, – играет бровями. – А кто ноги раздвигал передо мной? Кто просил большего? – Спасибо, – единственное, что произносит Виктория. – Это было ахуенное. И спасибо, не только за эту ночь. Спасибо.. за все, правда. Впервые, я не чувствую сильного одиночества, который пробирал до мозга костей. Впервые я доверилась. И наверное, теперь я понимаю, что такое любовь, – на одном выдохе произносит. С виду: грубая, стальная, непроницаемая. Лицо всегда невозмутимое настолько, что ни один мускул не дрогнет. Но на самом деле, внутри: она нежная, и сломленная, как сказала ранее Адель. Она прочитала ее сразу. С ног до головы, как раскрытую обертку. Она боялась показать себя с такой стороны, боялась проявлять слабость и доверять. Но лучшим решением стало – попробовать довериться Адель Шайбаковой. И она не прогадала.

Ненависть - оказывается, сближает. Как и музыка. Мелодия души.

– Ты.. Ты хочешь, чтобы я опять заплакала? – а глаза уже слезятся, но плакать не позволяет. – Ты читаешь мои мысли. Давай так, – начинает мысль Адель, – я заберу всю твою боль себе , – берет ее ладони в свои, чуть сжимая. – Или мы разделим ее на двоих. Вместе справимся со всей хуйней. Вика приподнимается и чуть наклоняясь, целует мягкие губы Адель. И это действие – было вместо тысячи слов, которые даже не требовались. Заснули они в обнимку. Адель уже мирно сопела, утыкаясь носом в изящную шею. А Вика ловила ртом воздух, от перевозбуждения и нахлынувших чувств, которые впервые испытала. Впервые, за всю жизнь. Впервые – искренне.

***

Вика просыпается от того, что кто-то дышит ей в шею. Медленно, с трудом разлепляя веки, она понимает: это не её подушка. Не её запах. Не её кровать. Потолок чужой — с трещиной в виде карты материков. Шторы пропускают серый рассветный свет, и на них — силуэты веток. За окном чирикают воробьи. Город ещё не проснулся. Вика закрывает глаза и пытается вспомнить, как звучала её жизнь до этой ночи. Тишина. Батарея. Стук кулака в дверь. А теперь в голове — чужая мелодия, которая почему-то ложится на её пульс без единой фальшивой ноты. Вика замирает. В голове — хаос. Обрывки ночи: Рука Адель лежит на её талии. Тяжёлая, расслабленная, собственническая. Пальцы замерли на голой коже там, где футболка задралась до рёбер. Поцелуи под «Стрыкало». Пауза между песнями, когда было тихо, и они слышали только сбитое дыхание друг друга и стук сердца. Вспоминает: громкий смех Адель, тихий шепот в плечо, опрокинутый бокал, и.. долгое, бесконечное «не останавливайся». Вика пугается, а навязчивые мысли так и лезут в голову. Блять. Что я наделала. Она осторожно поворачивает голову. Адель спит с открытым ртом, чуть посапывая. Пирсинг Кудрявые волосы разметались по подушке — тёмные, спутанные, с засохшей прядью у виска. Длинные ресницы мелко подрагивали. Иногда она слегка хмурилась, сводила брови, а потом вновь расслабляла лицо. В этом сне она не выглядит опасной. Она выглядит… своей. Как будто всегда здесь лежала. Вика медленно выдыхает. И вдруг понимает, что не хочет уходить вовсе. Хочет остаться. Но это страшно. Страшнее, чем стучать кулаком в дверь в три ночи. Страшнее, чем признаться себе, что музыка не бесила — она заставляла сердце биться быстрее, и Вика злилась не на басы, а на то, что не могла уснуть от мысли: «А что она там делает? Одна? С кем?» — Ты дышишь слишком громко, — вдруг говорит Адель хриплым, сонным голосом, не открывая глаз. — Я проснулась, когда ты начала паниковать. Минуту назад. Вика вздрагивает. — Я не паникую. — Врёшь. – Адель улыбается в подушку, потом открывает один глаз: хитрый, уже трезвый, но мягкий. – У тебя пульс как у загнанного кролика. Я чувствую. Успокойся. Я не кусаюсь по утрам. Только если очень попросишь. — Адель… — М-м-м? Вика молчит. Язык не поворачивается. Слишком много слов. Слишком рано. Шайбакова открывает второй глаз, который пока что.. без привычной линзы голубого цвета, и, он выглядит таким настоящим и живым. Приподнимается на локте, убирая кудри с лица. Рубашка сползает с плеча. Она смотрит на соседку сверху вниз — и в её взгляде нет насмешки. Только тихое, удивлённое «я тебя вижу». — Ты жалеешь? — Не знаю. Ещё не проснулась. — Тогда не думай, – Адель кивает. – Кофе будешь? Она встаёт. Вика смотрит, как Адель идёт на кухню босиком, в одной футболке Вики. Черноволосая тут же замечает это. — Ты мою футболку надела, — говорит Вика в потолок. — Но тебе идёт больше, — доносится с кухни. — Иди сюда. Нечего там в одиночестве переживать экзистенциальный кризис. Вика вздыхает. Встаёт. Ноги ватные, голова гудит, но внутри — странное спокойствие. Как будто она наконец-то выспалась. Впервые за трое суток. На кухне Адель колдует с туркой. На плите — сковорода с чем-то, что пахнет яичницей и сыром. Окно открыто, влетает холодный утренний воздух, который заставляет мгновенно трезветь. — Ты всегда так встречаешь соседей, которые приходят бить тебе морду? – Вика садится на табуретку, кутается в чужой халат, висящий на спинке: — Только тех, кто в трусах.. и с красными глазами, – паузу выдерживает, поворачивается, опираясь спиной о столешницу. – Слушай… Я не знаю, что это было. Честно. Я не планировала. Но я не жалею. Ни секунды. — Я тоже. Кажется, – тихо признается. И теперь она чувствует себя голой. Слабой? Но зато она честна перед собой.. и перед кудрявой девушкой. Они смотрят друг на друга. Светает. Где-то за стенкой включается чей-то телевизор. Город тем временем просыпается. Багровый рассвет вышел из за домов, озаряя квартиру утренними лучами. Адель улыбается — той самой улыбкой, от которой у Вики сводит живот. Идёт к колонке. — Знаешь, есть одна песня. Под которую хочется начинать утро. Даже если оно странное. Даже если ты не готова. Она нажимает play. Из динамика течёт гитара. Негромко, в такт утреннему свету. И голос — спокойный, чуть уставший, как будто он тоже только проснулся. Вика замирает. Она знает эту группу. Ненавидела её ещё вчера. Сегодня — слушает. «Дайте танк (!)» — «Утро». Адель подходит ближе, протягивает кружку с кофе. Их пальцы соприкасаются. И Адель не убирает руку.

Это не первое и не последнее утро, что я тебе подарю.

Мы слишком молоды, чтобы вести себя мудро, я знаю, что говорю.

Это не первое и не последнее утро, никто не отнимет их.

Мы подозрительно мудрые для молодых.

Вика слушает. И чувствует, как что-то оттаивает в груди. Лёд, который она носила в себе годы. Тот самый, из-за которого она не спала, злилась, стучала по батарее, зажимала уши подушкой. Он тает под этот голос. Под эти слова. — Я эту песню включаю каждое утро. Чтобы напомнить себе: я ещё не всё испортила, – Адель шепчет, глядя в кружку, но говорит громко, чтобы перекрыть музыку. – У меня ещё есть утро. С тобой. Вика слушает внимательно, не перебивая. И Адель продолжает: — Я хотела, чтобы кто-нибудь пришёл. Чтобы кто-нибудь услышал. Просто повезло, что ты оказалась самой злой соседкой на районе. Вика ставит кружку. Встаёт. Делает шаг. Один. Второй. Пока не оказывается вплотную. — Я не злая. Я уставшая. — Знаю. — И я больше не хочу спать одна. — А я больше не хочу включать музыку на всю квартиру, чтобы заглушить тишину, – медленно убирает прядь с лица Вики. Они стоят так под финальные аккорды песни. Гитара затихает, но последняя строка ещё висит в воздухе:

Мы подозрительно мудрые для молодых.

И Адель усмехается по-доброму: — Слышала? Мы мудрые. А чувствуем себя как подростки, которые впервые… Вика перебивает её поцелуем. Коротким. Утренним. Пахнущим кофе. — Заткнись. Ещё слишком рано для твоих цитат. — А для остального — не рано? – улыбается довольно. — Для остального — самое утро, – Николаева берёт её за руку, ведёт обратно в спальню, мимо разбросанной одежды и оплывших свечей И они лежат в перерыве. Влажные, спутанные, сбитые. Вика уткнулась носом в Адель под мышку — там пахнет табаком и чем-то сладким, как карамель. Адель гладит её по голове. Потом тянется к телефону, не глядя, тыкает в экран. Включается Стрыкало — опять. Но уже не «Улица сталеваров» и даже не «Всё решено». Что-то другое. Более старое. Более… наглое. Адель замирает. Уши розовеют. Потом она начинает смеяться. Вика поднимает голову, щурится: — Что? Что там? Адель пытается говорить, но смех душит её, она машет рукой, показывая «подожди»: Из динамика доносится:

«…соседи стучат по трубам, пока мы ебём друг друга…»

— Ты… ты серьёзно? – Вика глаза округляет. Шайбакова давится смехом, от того слёзы выступают на глазах: — Я не специально! Это плейлист рандомный, он сам… о боже, Вика, прости, я не… Но она не может договорить. Потому что смех заразный. И Вика — та самая злая, неспящая, готовая убить за шум.. Вика — вдруг тоже начинает смеяться. Сначала тихо, потом громче, потом запрокидывает голову и хохочет так, что закладывает уши. Адель сквозь смех, вытирая слёзы: — Это… это самое неподходящее… самое ужасное… - но она не договаривает. Вика толкает её в плечо, но не больно, а по-свойски: — Ты специально! Ты хотела посмотреть, покраснею я или нет! Адель ловит её руку, прижимает к своей груди — там сердце колотится как бешеное: — Клянусь. Рандом. Но… –улыбается, смотрит с обожанием, – сработало же! Ты смеёшься. Я первый раз слышу твой смех. Он… он красивее, чем любая музыка. Вика краснеет, пытается спрятать лицо, но Адель не даёт: — Заткнись. — Не заткнусь. – Адель тянется, целует её в кончик носа. – Ты только что сыграла самую чистую ноту. Смех. Знаешь, как она называется? — Как? — Счастье, блять. –Адель улыбается. – Самая редкая нота в моей квартире.

***

Они проспят до обеда. Потом Вика убежит к себе — принять душ, переодеться, сделать вид, что ничего не случилось. А через час вернётся с пачкой пельменей и своей зубной щёткой. «На один день», — скажет она. Адель улыбнётся и ничего не ответит. Просто включит «Дайте танк (!)» — но уже не «Слова-паразиты». Другую песню. Ту, где есть слова про утро. Потому что это утро — первое. Но далеко не последнее. Адель кладёт голову Вике на грудь, туда, где сердце. Слушает. Улыбается. — Знаешь, а мелодия твоей души мне нравится. Даже когда она ругается матом.