Райский сад

      Меня зовут Раиса Садовая. Сама себя я называю "Рая". Или просто «эй, ты». Второе мне привычнее.       С самого своего рождения я была... как бы это объяснить. Я была как призрак, который живёт в доме, но которому не хватает веса, чтобы прогнуть доски под ногами.       Моё первое воспоминание — это не тёплые руки и не улыбки. Это звук. Настойчивый, раздражённый вздох. Мой папа Кай не хотел, чтобы я появлялась на свет. Я не помню, чтобы он мне это говорил, но я это всегда знала. Есть такие вещи, которые словами не объяснишь. Ты просто смотришь на человека, а он смотрит сквозь тебя, будто ты прозрачная или сделана из стекла. Ну а сам Кай был пустотой. Когда он проходил мимо, я чувствовала холод. Не от злости, нет. От полного безразличия. Будто я пылинка в воздухе.       Владимир… он был другим. Не было ненависти, но была отстранённость. Он не злился на меня, но и не видел. Позже, когда я немного подросла, я поняла, что он приходил к нам в дом не ко мне. Он приходил к Каю... Или к Марку, это сложно понять. Суть в том, что я была лишь досадным предлогом, чтобы прийти.       Когда я была совсем маленькой, я иногда пыталась привлечь их внимание. Младенцем я кричала. Я так сильно плакала, что, казалось, стены начинали дрожать. Кая жутко это бесило, и он просто уходил в другую комнату. Я помню, как иногда в дверях детской появлялись чужие лица — Марк и Демьян, папы моей троюродной сестры Нины. Они заглядывали, кормили меня и тихо уходили.       Мне было около года, когда случился пожар.       Я лежала на полу в детской. Не знаю, откуда взялся огонь. В доме водилась какая-то странная книга, и ходили слухи, что она проклята. Но это я узнала позже, подслушивая странные разговоры. Я видела только, как рядом вспыхнул пол. Воздух мгновенно стал горячим. Я не испугалась. Наверное, я была слишком маленькой, чтобы понимать опасность. Я просто смотрела на оранжевые языки, которые казались мне живыми и красивыми.       Помню холодные руки, которые схватили меня. Это был Кай. Он вытащил меня из дыма, но в его хватке не было нежности, были только злость и необходимость устранить проблему. Потом всё быстро потушили, на полу остались пепел и сажа. Кай из-за таких случаев был постоянно раздражён. В силу возраста я тогда ничего не понимала, но я чувствовала: его бесит сам факт моего существования.       Довольно часто я хулиганила. Я хотела, чтобы меня заметили. Хотя бы взглядом. Могла рассыпать муку по всей кухне, или разлить краски, или как в тот раз, когда мы немного повздорили с Ниной, я укусила её за руку. Несильно, но обидно. Тишина. Никто не кричал, не ругался, на меня даже не взглянули, все побежали к Нине.       Нина была полной моей противоположностью. Её папы, Демьян и Марк, души в ней не чаяли. Для них она была центром вселенной, звездой, солнцем, самым дорогим алмазом в мире. Я часто с замиранием сердца наблюдала за их семейной жизнью. Демьян мог бросить все дела, чтобы поиграть с ней в её глупые игры, а Марк часами читал ей сказки перед сном. Когда Нина просто чихала, они спрашивали, не замёрзла ли она. С ней всё время возились, только она позовёт кого-то - прибегут сразу все. Её любили.       Однажды, чтобы хоть как-то привлечь внимание Кая, я пыталась его порадовать. Я слепила из пластилина фигурку, очень стараясь, и подошла к нему, протягивая своё творение. Он даже не повернул головы. Я позвала: «Папа». Он поморщился и вышел из комнаты. С тех пор я перестала к нему подходить. Я поняла, что папа мне не поможет. Если мне было страшно, плохо или грустно, я не шла к отцам. Но очень редко я могла пойти к Платону, младшему брату Марка. Он хоть и был странным, но всё равно выполнял мои небольшие просьбы, например, разогреть мне еду.       Когда мне было три, я помню, долго хныкала, хотела есть. Кай зашёл в комнату, раздражённо закатил глаза. Он схватил меня, отнёс на кухню, посадил на высокий стульчик, сунул в руки тарелку с остывшей кашей и ушёл. Я сидела в полумраке, смотрела на кашу и тихо плакала от обиды.       Орест, дедушка Нины, иногда пытался меня чему-то научить. Он возился со мной, когда никто другой не хотел. Он учил меня ходить на горшок, терпеливо объясняя, что такое хорошо и что такое плохо. Кай же изредка, словно выполняя невыносимо скучную работу, показывал мне карточки с животными. «Это корова. Это свинья». Его голос был ровным, без интонаций. Я пыталась запоминать животных с первого раза, но моё внимание было сосредоточено на его усталом и равнодушном лице.       Когда мне было около пяти, у Демьяна был день рождения. В доме устроили празднество, все смеялись, пили чай. Я чувствовала себя лишней в этой суете. Я забралась под стол, накрытый длинной скатертью, в надежде, что мне может что-то перепасть из еды. Там было тихо и уютно, пахло деревом и пылью. Я сидела там, обняв колени, и слушала, как взрослые говорят о Нине. Какая она умница, как талантлива, как прекрасна.       Я считаю, что я тоже была по-своему красива. У меня бледная кожа, глубокие, как бездна, чёрные глаза и... И белые волосы. Как у Кая. Ещё у меня были листики по всему телу, появившиеся после того, как я перевернула какие-то препараты у кого-то в комнате из взрослых. Странная, конечно, побочка, но к школе она прошла.       На самом деле, хоть я и завидовала Нине, моим главным спутником в детстве была именно она. Она была младше меня, но в её глазах всегда горел тот самый свет, которого мне так не хватало. Она была любима, а потому щедра на любовь. Она вечно просилась со мной гулять, таскала меня за руку, показывая лягушек в траве или интересные коряги. Мы играли в куклы, и однажды, когда нам было около шести-семи лет, у нас состоялся разговор, который перевернул во мне всё.       Мы сидели на ковре у кукольного домика. Нина одевала свою любимую куклу в платье принцессы, а я просто держала в руках замухрышку с оторванной рукой. — А я, когда вырасту, буду бандиткой, — заявила Нина, хитро прищурившись. — Буду всех разыгрывать и никого не бояться!       Я промолчала. — А ты, Рая? О чём ты мечтаешь? — спросила она, с любопытством глядя на меня своими большими глазами.       Я посмотрела на неё, потом на куклу, потом в окно, где виднелась улица, виднелась жизнь. — Я хочу найти своих родителей, — тихо сказала я.       Нина нахмурилась, её пухлые губы сложились в недоумённую дугу. — О чём ты? У тебя есть папа Кай и папа Владимир.       Я покачала головой. Мне было всего семь, но я уже всё знала. Я впитала это знание с холодом, с воздухом, с тишиной в нашем доме. — Они не настоящие, — сказала я спокойно, как констатируют факт. — Настоящие родители любят друг друга. И они любят своего ребёнка. Как твои папы любят тебя. А мои… — я запнулась, подбирая слова. — Мои настоящие родители, наверное, просто потерялись. Они где-то там, — я махнула рукой в сторону окна, — и ждут меня. Я хочу их найти.       Нина замерла, прижимая куклу к груди. — Но… если ты пойдёшь их искать, тебе придётся уйти? — её голос дрогнул. — Мне не будет грустно уйти, — честно ответила я. — Здесь меня всё равно никто не любит.       Слёзы мгновенно выступили на глазах Нины. Она швырнула куклу на пол и набросилась на меня с кулачками. — Врёшь! Это неправда! Я тебя люблю! Я люблю тебя, Рая!       Я позволила ей поколотить меня. Её удары были не больнее, чем укус комара. Мне было странно смотреть на её искреннее отчаяние. Кто-то любит меня настолько сильно, что готов плакать. Это было новое ощущение, тёплое и очень горькое.       Нина была единственным человеком, который видел меня. Но даже мы иногда ссорились. Обычно из-за ерунды: кто первым будет качаться на качелях или чья кукла красивее. Однажды я так разозлилась, что укусила её за плечо, оставив красные следы от зубов. Её папы тогда ужасно разозлились, а Владимир, придя к нам, почему-то пошёл мыть именно меня. Он молча завёл меня в ванную и долго оттирал мои руки мылом, словно смывая не только грязь, но и сам факт моей злости.       Спустя время Кай ходил мрачнее тучи. Носился по больницам, хлопал дверьми. Я не знала всех подробностей. Взрослые говорили о каком-то похищении, пришельцах, путались в объяснениях. Я знала только, что живот у Кая стал больше, и он стал ещё более раздражённым, чем обычно. Мне запрещали подходить к нему близко. Мне сказали, что у меня будет брат. Степан. Я тогда впервые задумалась: а что, если он родится? Может быть, тогда всё изменится? Может быть, с новым ребёнком в доме появится новый воздух?       Потом всё стихло. Я не сразу поняла, что случилось, но потом услышала обрывки разговоров. У Кая случился выкидыш.       Я долго сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на улицу. Мне нужно было понять, что я чувствую. Горе? Сожаление? Я ждала этих чувств, всматривалась в себя, но внутри была только пустота. Когда я прокрутила это в голове ещё раз, поймала себя на странной, тихой, почти незаметной... радости.       Я обрадовалась.       Не потому, что я была чудовищем. А потому, что я представила маленького Степана, который появится в этом доме. С такими же белыми волосами, как у Кая и у меня. Он будет лежать в кроватке, и Кай будет смотреть на него с тем же безразличием, что и на меня. Он будет плакать по ночам, и его будут игнорировать.       Но маленький Степан не придёт в этот дом. Он не узнает этого холода. «Ему повезло», — подумала я тогда. Ему не придётся быть мной. Ему не придётся быть невидимкой.       Мне было восемь, когда случился очередной пожар. Я была во дворе и просто вспыхнула. На ровном месте, ни с того ни с сего. Всё из-за этой дурацкой проклятой книги, никто так и не смог её найти в доме.       Я думала, что умру. Хотя, по правде сказать, я, наверное, была бы не против. Огонь потух так же быстро, как и появился. Я сильно не пострадала, разве что очень испугалась. Казалось, что никто вокруг ничего и не заметил.       Я была вся чёрная. Сажа въелась в кожу, волосы, которые у меня были такие же белые, как у Кая, стали серыми и спутанными. Я стояла посреди этого хаоса, напуганная, грязная, и ждала. Но никто не подошёл ко мне с мокрой тряпкой. Никто не взял меня за руку, чтобы отвести в ванную.       Я просто осталась стоять в саже. А потом день сменился вечером, вечер — ночью, и никто так и не вспомнил, что был пожар. В тот момент я поняла одну простую вещь: я настолько незаметна, что даже грязь на мне — это не проблема, которую нужно решать.       Меня назвали Раисой. «Рая». В этом имени, мне казалось, была какая-то насмешка судьбы. Рая — звучит как «рай». Но рай — это то, куда попадают после смерти. Это что-то светлое, далёкое и недостижимое. Моя жизнь была далека от рая. Может быть, имя было не для жизни, а для того, что будет после? Может быть, оно было предсказанием?       Шли годы. Я росла как сорняк на асфальте: сама по себе, без ухода, но цепко держась за жизнь. Сажа с того пожара давно сошла, но, казалось, оставила внутри меня тёмный, липкий налёт. Я перестала ждать внимания. Я научилась быть ещё незаметнее. Я передвигалась по дому бесшумно, ела то, что оставалось на плите, делала уроки в своей комнате, где стены никогда не были окрашены в мой любимый цвет, потому что никто не спрашивал, какой он.       В доме по-прежнему случались пожары. Эта проклятая книга продолжала творить своё чёрное дело. Огонь вспыхивал то в одной комнате, то в другой. Люди привыкли. Я привыкла. Я просто смотрела на пламя и чувствовала странное родство. Оно было таким же ярким, разрушительным и… нежеланным, как я.       Когда я перешла в среднюю школу, я стала ещё более замкнутой. Нина, которая росла в любви и заботе, становилась всё красивее и увереннее, а я всё больше напоминала тень. Мои белые волосы, такие же, как у Кая, стали моим единственным напоминанием о том, что у нас есть хоть какая-то связь, но эта связь была мне не нужна.       Это случилось в обычный солнечный субботний день.       Я проснулась, встала и пошла завтракать. Я ела медленно, без аппетита, но знала, что нужно, чтобы не падать в голодные обмороки. Поев, я пошла в комнату.       А потом внутри меня словно разорвалась бомба.       Резкая невыносимая боль скрутила желудок. Комната поплыла перед глазами, стены наклонились, пол ушёл из-под ног. Я хотела крикнуть, позвать на помощь, но из горла вырвался только хриплый выдох.       Я упала рядом с кроватью. Тело стало тяжёлым, ватным, а боль… боль вдруг исчезла. Она ушла, оставив после себя странную звенящую пустоту. Я лежала на полу, смотрела в потолок и чувствовала, как сознание медленно, но неотвратимо покидает меня. Вместе с ним уходили обиды, страхи, глухая тоска, которая жила во мне все эти годы.       На душе стало спокойно. Удивительно, нестерпимо спокойно.       «Ну вот и всё», — подумала я.       И это «всё» не пугало меня. Оно казалось долгожданным отдыхом.       Я подумала о доме. Кай, наверное, снова будет раздражён. Неприятности, морока с документами. Но ведь я больше не буду мешать. Я больше не буду своим хныканьем нарушать его покой. Я больше не буду попадаться под ноги Владимиру. Я исчезну по-настоящему, окончательно став тем призраком, которым всегда была. Может быть, им станет легче. В воздухе перестанет висеть это невысказанное напряжение, эта немая вина, которую я вызывала одним своим существованием.       Мне было жаль только Нину.       Я представила её лицо. Она будет плакать. Она будет кричать, что я врунья, что я обещала не уходить, что я не имела права. Она будет злиться на меня за то, что я её бросила. Её папы будут её утешать, окружат её ещё большей заботой и любовью, чтобы затмить эту потерю. А я… я просто останусь у неё в памяти той странной сестрой, которую никто не понимал.       Я задумалась о том, что будет дальше. О похоронах.       Будут ли они вообще? Устроят ли мне прощание? Или тихо увезут и всё сделают без лишних глаз?       Я попыталась представить картину: серое небо, люди в чёрном, гроб. Я представила Кая. Будет ли он плакать? Я никогда не видела его слёз. Может быть, он просто будет стоять с каменным лицом, раздражённо поглядывая на часы, мечтая, чтобы всё поскорее закончилось. Владимир, наверное, будет выглядеть очень сдержанным. Они закажут венки, потому что так надо, потому что это прилично.       А может и не закажут. Может быть, они просто… не заметят, что меня нет, как не заметили сажу на моём лице? Но ведь моё тело когда-нибудь начнёт разлагаться. Рано или поздно они почувствуют запах гниения и вспомнят обо мне. И вот тогда поймут. Эта мысль показалась мне почти смешной.       Перед глазами всё плыло. Я чувствовала, как жизнь утекает из кончиков пальцев как песок. Но в голове была удивительная ясность. Я вспомнила тот давний разговор с Ниной, свои слова о настоящих родителях. Может быть, сейчас я наконец их найду. Там, где нет ни Кая, ни Владимира, ни равнодушия. Где-то, где меня ждали все эти годы.       Мой взгляд скользнул по зеркалу передо мной. Я лежала на полу, скрючившись, бледная как мел. Мои белые волосы, уложенные в аккуратную причёску, выбились и выглядели немного несуразно. На секунду мне показалось, что в отражении я вижу что-то ещё. Как будто в дверях мелькнула тень. Я не могла повернуться и посмотреть, но в голове пронеслась мимолётная, почти невесомая мысль: «У него такие же волосы, как у меня». И тут же другая, более коварная: «А может, это я? Может, это была моя тень? Моё отражение?»       Мир поплыл, границы реальности стёрлись. Был ли это Кай в зеркале, или это был Кай в моей голове? Все мысли слились в одно белое пятно. Неужели Кай, который дал мне жизнь, возможно, только что её забрал.       А может быть, это была случайность. Может быть, несвежие продукты. А может быть, я сама, сама того не желая, на протяжении всех этих лет травила себя медленно, день за днём, своей тоской и обидой, а сегодня просто наступил предел. Кто знает? У меня были белые волосы, как у него. Может быть, это я была в зеркале. Может быть, я сама себя отравила.       Но, когда тьма окончательно накрыла меня, я поняла одну простую вещь, которая не была доступна мне при жизни — в этом доме было достаточно равнодушия, чтобы убить. И не важно, кто именно это сделал. Важно, что никто не помешал мне умереть.       Я закрыла глаза.       Меня звали Раиса Садовая. Я была невидимкой. Я мечтала найти родителей и всю жизнь прожила в аду. Я не плакала, когда умер мой нерождённый брат, потому что завидовала его свободе.       А теперь я свободна.       И, когда меня найдут, возможно, кто-нибудь наконец-то заметит, что я здесь. Возможно, Нина будет плакать на моих похоронах. Если они вообще будут.       Но мне уже всё равно. Ведь там, куда я ухожу, меня точно никто не проигнорирует.       Там не бывает невидимок.

***

      Я очнулась? Нет. Это неправильное слово. Я не очнулась, я просто… продолжила думать. Без тела. Без боли. Без веса.       Я стояла в углу своей комнаты и смотрела на себя. На тонкую фигуру в светлом платье, распростёртую на полу. Лицо спокойное, словно я просто уснула.       Первым меня нашёл Платон, причём совершенно случайно. За ним уже прибежали все остальные. Самым последним в дверях появился Кай.       Я посмотрела на него. Его белые волосы были идеально уложены, а лицо было невозмутимым. Он сделал шаг вперёд, и я заметила, как его взгляд скользнул по моему телу, задержался на тарелке с остатками еды. — Что случилось? — спросил он ровным, спокойным голосом. Голосом человека, который задаёт вопрос, не потому, что не знает ответа, а потому что так надо.       Я подошла к Каю. Подошла вплотную. Я смотрела в его холодные глаза, искала в них что угодно: вину, страх, сожаление. Там была только пустота. Та же самая пустота, которая ощущалась всегда по отношению ко мне.       Кай прошёл прямо сквозь меня, и я почувствовала холод. Он снова посмотрел на моё мёртвое тело. И потом сделал то, что я запомню навсегда. Он незаметно от всех взял тарелку с остатками еды, пошёл на кухню к окну и высыпал содержимое в цветочный горшок. Потом поставил тарелку в раковину и включил воду.       Он уничтожал улики. Спокойно, методично, без лишней спешки.       Я не чувствовала гнева. Я не чувствовала обиды. Только странное, почти научное любопытство. Вот он - человек, который должен был меня защищать. Который дал мне жизнь. Который ненавидел меня так сильно, что решил отнять эту жизнь, когда я перестала быть маленькой и беззащитной и стала просто надоевшей обузой.       Но те, кто когда-нибудь узнают эту историю, я хочу, чтобы вы задумались. Ведь у меня тоже были белые волосы. Белые, как его. Может быть, это я отравила себя сама? Может быть, это был долгий, мучительный суицид, растянутый на годы равнодушия, а это утро просто стало последней точкой?       Кто знает? Я уже никогда не узнаю.       Я подошла к окну и посмотрела на улицу. Светило солнце. Такое же, как в день моего рождения, как в день, когда я стояла в саже, как в день, когда я умерла. Лучи проникали через стекло, мягко ложась на пол. Свет был ярким, он размывал очертания мира, в котором я так и не смогла стать настоящей.       Я вспомнила свой разговор с Ниной, свои мечты найти настоящих родителей. Может быть, сейчас я отправляюсь в то самое путешествие. Может быть, там, за гранью, меня действительно кто-то ждёт. Кто-то, кто посмотрит на меня и скажет: «Рая, наконец-то ты пришла. Мы так долго тебя ждали».       А может быть, там просто пустота. Такая же, как у Кая в глазах.       Но пустота — это тоже покой. А покоя мне не хватало всю жизнь.       Когда в доме появились врачи, скорая, суета, я уже была далеко. Я стояла на пороге, готовая уйти навсегда.       Я обернулась. В дверях кухни стоял Кай. Он смотрел прямо на меня. Нет, не на моё тело, которое укладывали на носилки. Он смотрел туда, где стояла я — прозрачная, бестелесная, свободная. На секунду мне показалось, что он видит меня. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.       Но это, наверное, мне только показалось.       Я вышла на улицу. Сажа с моего лица давно смылась. Я была чистой.       Я была Раисой. Раем.       И я наконец-то шла домой.