Когда будем живые

Сереже снятся черные перья и горячая кровь. Каждую ночь одна и та же картина — телестудия, грохот автоматных очередей, ощущение теплого чужого, но ненастоящего тела, закрывающего его. Каждую ночь Сережа ждет, что с очередным кошмаром вернется и он, но раз за разом видит одно и то же повторяющееся воспоминание. Воспоминание ли? Сережа не верит ни своей памяти, ни своему разуму. Он вообще не уверен, жив ли на самом деле, не застрял ли в зыбком посмертии. Откуда иначе взяться деревенскому дому посреди нигде? Откуда взяться Олегу в нем? Откуда здесь взяться самому Сереже? Сережа раз за разом ощупывает свою грудь, надавливает на заживающие раны, принимая ноющую боль как данность. Как знак, что, возможно, он действительно жив. Олег объясняет — одна пуля пробила легкое, остальные вошли неглубоко, застряли в мягких тканях, тебя подштопали, все хорошо будет. Сережа не верит, что так может быть, но раз за разом вспоминает близость чужого тела. Как галлюцинация может затормозить пули? Как галлюцинация может от этого умереть? Сережа ждет, что он вернется. Сережа ждет, что он воплотится в Олеге. Сережа ждет его во снах, наяву, в отражении старенького чайника на газовой плите. Птица не возвращается, и Сережа остается с незнакомой ему тишиной в голове. Кошмары с кровью и смертью уходят, уступая место черной пустоте, в которой не раздается ни единого звука. Сережа бесконечно ждет, что в пустоте мелькнут черные перья, раздастся знакомый голос, лица коснутся когтистые пальцы. Ничего не происходит. Сережа каждую ночь остается со страшной звенящей тишиной наедине. — Я его больше не чувствую, — признается он Олегу, когда тот приходит сменить повязки. Олег смотрит на него с недоверием и не отвечает. *** Сережа забивается в угол палаты, зажимает уши руками, надеясь, что это заглушит эхо стука метронома. Грохот в голове предсказуемо не исчезает. — Зря стараешься, — шелестит Птица. Сережа жмурится, чтобы не увидеть черную тень за плечом, но Птица всегда в его голове, всегда где-то на краю сознания, даже если молчит. Сережа так хочется вспомнить, каково это — не жить с чужим присутствием в голове, не терять контроль над собственным телом. — Я знаю, что тебе плохо. Уступи. Ты же знаешь, что это поможет. Сережа вжимается сильнее в мягкую стену, будто сможет провалиться сквозь нее, сможет сбежать от Птицы, от Рубинштейна, от санитаров и следователей. На секунду кажется, что грязные затхлые матрасы поддаются, засасывают Сережу в себя, тянут в мир, где он не потерял все. Где он не стал забытым всеми личным экспериментом сумасшедшего врача. Он мог бы оставаться в этом мире, если бы не… — Ты можешь проклинать меня бесконечно, — когтистые черные пальцы ласково гладят по волосам. — Но я единственный, кто всегда останется на твоей стороне. Сережа пытается уползти от его прикосновения, но у Птицы холодные руки, способные остудить разгоряченную голову. Сережа подставляет лоб холодной ладони и прикрывает глаза, чувствует, как перья щекочут щеку. — Я тебя защищу, — шепчет Птица. Наверное, в чем-то он прав. Сережа часто просыпается в палате с синяками по всему телу, везде, где их может скрыть застиранная больничная рубашка, но никогда не помнит моментов избиения. Он почти не помнит приемы у Рубинштейна, очень редко вспоминает, как пихают в глотку таблетки, которые он отказывается принимать. Наверное, Птица его действительно защищает. Извращенная, больная забота, но это все, что у Сережи теперь есть. И все, что у него когда-либо будет. Сережа почти готов ее принять, потому что в одном Птица прав — они тут совершенно одни. Никто не придет им на помощь. Никто не спасет. — Я всегда тебя защищу, — повторяет Птица, укрывая Сережу черными крыльями. — Помни об этом. У Сережи нет сил спорить. Он уступает Птице без сопротивления, позволяя утащить себя в темное ничто. О его обещании он вспомнит еще нескоро. *** Признать, что Олег живой оказывается еще сложнее, чем поверить, что Птица больше не вернется. Олег кажется чужим, незнакомым. У него холодный цепкий взгляд, движения, как у хищника на охоте, весь он кажется сжатой пружиной, готовой лопнуть от легкого прикосновения. Только когда он замечает, что Сережа смотрит на него, на жестком обветренном лице зарождается робкая улыбка, почти незаметная в неаккуратной бороде. Первую неделю, пока Сережа отлеживается и выходит из спальни только с Олеговой помощью, они почти не говорят. Олег помогает Сереже отмыться, расчесать волосы и выстричь все, что не смогло вычесаться. Олег кормит его три раза в день самой простой едой и следит, чтобы Сережа принимал таблетки и не забывал про дыхательную гимнастику. Олег всегда заглядывает в его комнату, когда Сережа ночью просыпается с криком, и спрашивает, все ли в порядке. Сережа всегда отвечает, что все хорошо. Сереже стыдно признаться, но ему страшно. Совсем не потому, что Олег стал выглядеть как человек из сводки криминальных новостей, это, наоборот, успокаивало — никакой идеальной картинки, как любил делать Птица. Страшно, что эта картинка разрушится, и из-под нее снова появится иллюзия. Может, это она и была. Может, Птица, пообщавшись с настоящим Олегом, решил создать для Сережи этот мирок, достаточно неидеальный, чтобы Сережа поверил. Сережа чувствует себя абсолютно одиноким. Казалось бы, Олег рядом, они вместе, они в безопасности. Откуда это чувство, будто он остался один во всем мире? Может, он все-таки умер в студии и теперь довольствовался бесконечно растянутым во времени предсмертным видением? — Почему ты так считаешь? — спрашивает Олег, когда Сережа решается озвучить свои тревоги. Сережа пожимает плечами, ковыряя ложкой гречку с тушенкой в тарелке. — Все кажется каким-то нереальным. — Ну это дереал, у меня тоже бывает, — просто отвечает Олег, будто Сережа не сказал ничего необычного. — Как я вообще выжил после очереди в упор? — Серег, я не знаю, как можно выжить после очереди в упор, но я сам заклеивал тебе дырку в легком, чтобы ты до больнички дотянул. — А Гром? — Что Гром? — Он тоже был в студии. — А… Попытался прирезать меня куском стекла, но зассал, так что у меня появилась возможность доползти до тебя и оказать первую помощь. Опережая твои вопросы, у меня было заготовлено шесть путей отхода. — А больница? — Подпольный лазарет для своих. Ты там месяц почти провалялся. — Почему я этого не помню? — Ты под обезболом сильным был. — А этот дом? — Мой. Документы показать? Они, правда, не на мое имя, сам понимаешь. Сережа замотал головой. — А если он вернется? — Я припрятал весь огнестрел на этот случай. — А если ты — это он? — А если ты? Вопрос ощущается как пощечина. Хочется спросить себя: а чего ты ждал? Ты в него целую обойму выпустил, с чего бы ему тебе доверять? Олег смотрит на него нечитаемым взглядом. Сережа вообще не может считать ни одной его эмоции с тех пор, как они оказались в этой глуши. Может, разучился, пока был больнице. Может, Олег разучился показывать их. Сережа подскакивает и почти успевает выбежать из кухни. Или ему так только кажется. — Серый, подожди. На плечо ложится твердая горячая ладонь. *** В больнице Сережа не раз просит показать ему Олега. Иногда умоляет, иногда просто плачет, зная, что Птица узнает все из мыслей. Общих. О личном пространстве в своей же голове Сережа забыл давно. — Зачем? — отвечает Птица каждый раз. — Он все равно мертв. Сережа не знает, как объяснить, что хочет увидеть хоть одно лицо, не связанное с больничными стенами. Хочет на секунду вспомнить, каково было жить нормально — без мягких стен, лошадиных доз транквилизаторов и круглосуточного присмотра. Хочет вспомнить, каково это — думать, что тебя любят. Каково это — быть человеком. — Я разве тебя не люблю? — выплевывает Птица. — Я бы мог бросить тебя здесь одного, но я торчу здесь с тобой. Успокаиваю. Берегу как могу. Естественно, даже не думает, что, если бы не он, они бы тут не оказались. Сережа знает, что так говорить нельзя, что за этим последует наказание. Птица был изобретателен, когда дело доходило до кошмаров для Сережи. — Пожалуйста, — выдыхает Сережа. Птица качает головой и укрывает его крыльями. От прикосновения перьев пробирает первобытным, душащим ужасом. Лишь однажды Сереже кажется, что Птица смилостивился. Перед глазами мелькает Олег. Не такой, с каким Сережа жил годами — ухоженный, в дорогих костюмах. Странно, что Птица показывает его таким — заросшим, в бежевом камуфляже, пахнущим куревом и потом. Сережа тянется, пытается рухнуть в объятия хотя бы такому Олегу, но иллюзия исчезает и сменяется темнотой. А в студии, когда на несколько жалких секунд видит Олега, понимает, что иллюзией это не было. *** — Прости, херню спизданул, — Олег мягко тянет Сережу за плечо, заставляя развернуться к себе лицом. Сережа разворачивается, но взгляд не поднимает. — Я реальный, и я — не он, чего ты, — он коротко касается Сережиной щеки. Пальцы у него шершавые от мозолей. У того Олега были мягкие руки. — Это ты прости, я просто… — Сережа не знает, что сказать, машинально накрывает ладонью руку Олега на своей щеке. Под пальцами сухая, потрескавшаяся кожа. Сам не отдавая себе отчет, Сережа скользит рукой выше по предплечью, остро ощущая каждый шрам. Только задев край уродливого клейма в виде цифр, замирает, опомнившись. — Трогай, если поможет, — тихо говорит Олег. Сережа трогает. Касается твердых плеч сквозь выцветшую ткань футболки, кончиками пальцев прослеживает шрам на виске, нервный край бороды. Всматривается в лицо Олега, разглядывает заживающие царапины на лбу, едва заметную сетку капилляров на смуглых щеках, отливающие синевой круги под глазами. Он спит вообще? — Стрижка у тебя пиздец, конечно, — не зная, как разрядить ситуацию, бормочет Сережа. — Зато сам, — Олег посмеивается. — Ну что, достаточно настоящий? — На него не похож, — признает Сережа. Олег кивает, убирает с Сережиного лица прядки волос. — И тебя я хуево подстриг. Сереж втягивает носом воздух, предчувствуя подступающую то ли тревогу, то ли панику. В нос бьет запах табака и пота, как тогда в палате. Сережу всего передергивает. — Ты приходил ко мне? — В больничку-то? Да. Нарвался, правда, на этого твоего… — Ты правда жив? У Олега вытягивается от удивления лицо. — Ты реально, что ли, меня предсмертной галлюцинацией считаешь? Сережа часто кивает, чувствуя, как щиплет в носу от подступающих слез. — Это где ты так нагрешил-то, чтоб меня по твою душу посылали? Сережу от неуместной шутки пробивает одновременно и на смех, и на слезы. Наверное, его еще и трясет, потому что Олег тянет его к себе, неловко заключает в кольцо рук, будто забыл, как обниматься. — Я здесь, Сереж. Я не уйду больше никуда. Сережа зарывается лицом в колючую шею, трется, царапая щеку о щетину. Думает — вот он, настоящий, неидеальный, неловкий. Ему можно поверить. Когда истерика стихает, Олег вытирает ему щеки смоченным в прохладной воде полотенцем, проверяет повязки на груди, долго, очень долго смотрит в глаза своим нечитаемым прозрачным взглядом. Сережа не знает, как это понимать, но замечает, что глаза у Олега покрасневшие, а ресницы слиплись острыми стрелочками. Олег плакал вместе с Сережей. Птица не плакал никогда. *** Все происходящее в студии сводится к двум вещам — Олегу и спасению людей. На ходу вспоминая, как попадать пальцами по клавиатуре, Сережа думает: спасу людей — спасу Олега. Игорь даст им уйти вдвоем. Если нет, они все равно сбегут. Сережа запрещает себе думать о другом. Перед глазами мелькают строчки кода, а в голове только — Олег, Олег, Олег. Живой, вернувшийся. Чем быстрее Сережа спасет людей, тем быстрее они смогут поговорить. Может быть, Олег на этот раз захочет остаться. Или не останется, но заберет Сережу с собой. Сереже терять уже нечего. Но он не успевает даже подумать о том, что все его мечты рушатся, когда слышит шорох крыльев и мгновенно проваливается в темноту. Впервые за долгое время у него почти получается побороть глухую оборону Птицы. Почти. Сережа ловит обрывки реальности: слышит выстрелы, чувствует отдачу, видит, как Олег падает на пол. Видит, как загружается новый алгоритм, как Игорь перенаправляет дроны на себя и Птицу. От невозможности повлиять хоть как-то на реальность кроет паникой, и Сережа очень надеется, что Птица чувствует хотя бы ее часть. За стеклом, точнее, тем, что от него осталось, раздаются взрывы, стрельба, вспыхивают электрические разряды. Сережа понятия не имеет, что там происходит. Ему хочется верить, что Олег жив. *** Олег первым делает шаг навстречу. Он приходит, когда Сережа в очередной раз с криком просыпается от кошмара. Сидит рядом, пока Сережу потряхивает, держит за руку. — Он раньше показывал мне кошмары, — бормочет Сережа, не в силах больше держать боль в себе. — Смерти, кровь, огонь, а теперь… Ничего. Я остаюсь один в темноте и тишине. Там ничего нет, будто я и правда умер. Олег не лезет к нему в душу, продолжает гладить по предплечью и спрашивает: — Остаться с тобой? Сережа соглашается. Вжимается в Олега всем телом, старается прочувствовать обволакивающее его живое тепло — от Птицы оно никогда не исходило, а Олег сейчас был горячим как печка. Олег снова неуклюже обнимает его, стискивает в кольце рук так, что становится немного дискомфортно, но этот дискомфорт нужен Сереже. Он помнит: неидеальное — значит, настоящее. Сережа снова ощупывает Олега, чувствует под пальцами твердые полосы шрамов на спине. — Откуда это? — Нюансы воспитания в закрытой секте, — горько усмехается Олег. Сережу всего передергивает. — Это из-за меня… — Не-не-не, прекращай, родной, — Олег треплет его по волосам. — Не ты меня вместо интерната туда забрал. — Если бы не я, тебя вообще не забрали бы. — Сереж, — Олег, кажется, прижимается губами к его макушке. — Я тебя ни в чем не виню, отпусти. Сережа мотает головой. Легко сказать, когда не жил десятилетия под грузом вины. Или сколько там прошло, пока Птица не принял облик Олега? — Я не злюсь, Сереж, — Олег гладит его по голове, будто ребенка — аккуратно, почти невесомо. — Даже на ту обойму от твоего дружка не злюсь. Сережа пытается вздохнуть, но вместо этого громко шмыгает носом. Чем он это заслужил? Как Олег может после всего, через что прошел, не ненавидеть его? Сережа не уверен, что мог бы простить такое. Птица бы вспоминал о таком как минимум пару раз в месяц. Или пару раз в день, если бы Сережа, по его мнению, плохо себя вел. Наверное, это и правда Олег. Через пару дней Олег тащит его на прогулку, ворча, что от отсутствия солнца и свежего воздуха Сережа скоро совсем в тень превратится. Сережа для вида дуется, хотя знает, что восстанавливаться ему еще долго — сил у него хватает только на то, чтобы днями на пролет сидеть на маленькой террасе с книжкой и иногда делать десяток шагов по двору, из-за выступающих костей больно спать на тонком матрасе, волосы все еще лезут клочьями. Разве что раны на груди болят с каждым днем все меньше и дышать становится проще. — Ты только один не убегай никуда, я тут ловушек расставил, — говорит Олег, придерживая Сережу под руку. — Не убьет, но ногу оторвет. Сережу передергивает. Олег, сам не замечая, часто выдает что-то кровожадное в сущих мелочах. Раньше бы Сережа испугался, сейчас — принимает как есть. Таким Олег вырос. Таким он стал. Сережа не сможет его перекроить под себя. Да и не хочет. Олег странный, немного дерганный, иногда ругается себе под нос на арабском и рассказывает абсолютно ебанутые армейские истории, а еще совсем не помнит, как касаться другого человека не с целью ударить, но изо всех сил старается заново научиться. Сережа точно знает, что не променяет его такого, поломанного и настоящего, на новую идеальную картинку. — Мы надолго здесь? Сережа не против остаться в глуши подольше. В доме есть рабочий генератор и электричество, даже вода нормальная — Сережа долго удивлялся, пока Олег не отвел его к пробуренной на участке скважине. Разве что связь паршивая, но Сережа так и не почувствовал желания выйти обратно в сеть или притронуться к ноутбуку. Олег пожимает плечами. — Нужно подождать, пока шумиха уляжется, подготовить новые документы, пути отхода. А там можно за границу рвануть или в Питере осесть, если хочешь. — Думаешь, получится? — Почему нет? Город большой, легко затеряться. — Ты останешься со мной? — А ты хочешь? — Олег смотрит на него своими невозможно внимательными глазами. — Хочу. Останься. Олег просто кивает и берет Сережу покрепче за руку. Прогулки становятся ежедневными, каждый раз они проходят чуть больше, а однажды выходят к берегу небольшой спокойной речушки. Олег бросает на песчаный берег туристические сидушки, достает термос с чаем. Сережа пьет маленькими глотками и долго залипает на прозрачную воду, сквозь которую видно каждый камешек в мелком песке на дне. Пространство вокруг полнится звуками — шелестом листвы, журчанием воды, криками птиц, дыханием Олега. Нет той страшной звенящей тишины, что нагоняла Сережу по ночам. — Его ведь правда больше нет. Я не чувствую его, не слышу, не вижу. — Я тебе верю, — отвечает Олег. — Почему я чувствую себя виноватым, что его больше нет? Олег не отвечает. Обнимает Сережу за плечи и притягивает поближе к себе. В тепло. *** Птица на ходу переписывает алгоритм. Сережа орет внутри своей головы и очень надеется, что Птица слышит каждое ругательство в свой адрес. Услышал же он, когда Сережа сказал, что надо исправить в коде, чтобы отключить дроны. Как бы это ни было смешно, город они спасают вместе. Жаль, не успевают спасти самих себя. Сережа запоздало слышит треск очереди, два одиночных выстрела, видит падающий на пол дрон. В груди будто кипяток разливается. Он не сразу понимает, что это боль, не сразу чувствует привкус крови во рту. Зато чувствует руки на плечах, тепло чужого тела и, кажется, видит край черного крыла с крупными блестящими перьями. Боль в груди становится сильнее, дыхание дается с трудом. Пальцы на плечах сжимаются сильнее, когти впиваются в кожу, у уха раздается страшный булькающий хрип. Сереже сложно осознать. Птица? И закрыл его собой? — Я же обещал. И это последнее, что слышит Сережа, прежде чем боль затапливает все вокруг. Прежде чем Птица исчезает. *** Олег заполняет собой пустоту, которая так пугает Сережу. Вытесняет своим присутствием кошмары по ночам, днем не дает Сереже испугаться преследующей его тишины, вовремя начиная травить совершенно несмешные байки или вытаскивая Сережу на прогулку. Иногда он просто садится рядом и берет за руку, будто вспомнив, как работают прикосновения между людьми. Сережа чувствует, что он не один. Верит, что он живой. Верит, что Олег реальный. Олег и сам, кажется, оживает. Чаще улыбается, пытается готовить что-то сложнее каш и консерв, вскапывает во дворе дома небольшой огород, чтобы реже светиться в ближайшем поселке. Сережа, как получается, ему помогает, но чаще путает сорняки и ростки моркови. Олег посмеивается и в который раз пытается объяснить, как различать листья. Сережа кивает, но не запоминает ровным счетом ничего, зато берет за привычку залипать на Олега, когда тот тренируется по утрам, а потом украдкой набрасывать его в альбоме прямо таким — разгоряченным, с блестящей от пота загорелой кожей. День ото дня Сережа все отчетливее ощущает, как оживает в груди старое, едва не забытое в стенах больницы чувство. Сережа целует Олега первым, и Олег застывает с настолько оторопевшим видом, что Сереже хочется позорно сбежать. Но Олег его ловит и долго расспрашивает. Сережа краснеет, заикается, но отвечает: да, я хотел, нет, не от безысходности, я никогда не думал так о ком-нибудь еще, Олег, ну, хватит, скажи, если не хочешь. Тогда-то Олег и целует его в ответ. Целуется он тоже странно — не то чтобы Сереже есть чем сравнивать, кроме воплощенных Птицей фантазий — мокро, слегка неловко, то и дело норовя ухватить Сережу зубами за губу и тормозя в последний момент. Сережа снова радуется тому, что Олег неидеальный, радуется тому, что себя рядом с ним чувствует по-настоящему живым. Лето переваливает за половину, когда Сережа осознает — больше нет ощущения, будто он застрял в посмертии. У него впервые за долгое время есть силы порадоваться пробивающемуся сквозь листву деревьев солнце, посмеяться над тем, как Олег ворчит, что Сережа в их поход за грибами опять умудрился набрать поганок вместо белых, выбраться, в конце концов, с Олегом в ближайший поселок за припасами и выпросить себе пару пачек чипсов. По ночам Сережа часто ластится к Олегу с самыми прямолинейными намеками. Олег сдается почти сразу, будто истосковался по физическому контакту еще сильнее Сережи. Первый секс выходит неловким, они трутся друг о друга как подростки, кончают оба за пару минут, а потом несколько часов просто лежат, бесконечно трогая друг друга, изучая и привыкая. Оба даже не пытаются быть идеальными любовниками, пробуют, лажают, обсуждают, пробуют снова. Сережа готов хоть пять раз подряд подавиться членом, лишь бы увидеть, как Олег выгибается в оргазме с хриплым стоном. На все готов, лишь бы Олег прижимал его спиной к своей груди, медленно и глубоко двигаясь внутри него, и тихо шептал что-то на ухо. День за днем Сережа просыпается под боком у Олега или в обнимку с ним и больше не чувствует сомнений, настоящий ли Олег, живой ли сам Сережа. Ему просто хорошо и спокойно. Он почти не думает о Птице, почти не вспоминает о пугающем чувстве пустоты. Почти. — Может, останемся здесь насовсем? — однажды предлагает Сережа, сидя на крыльце рядом с неспешно курящим Олегом. — На стену от скуки не полезешь? — Олег беззлобно фыркает. — Могу задать тебе тот же вопрос, — Сережа легонько пихает его локтем, на что Олег шутливо закатывает глаза. — В Питере хоть интернет будет. Сережу уже не передергивает от мысли снова взять в руки ноутбук и выйти в сеть. Он даже одалживал его у Олега. Даже не для того, чтобы залезть в интернет — все равно связи нет — просто вспомнить, как писать простенький код еще по школьной программе. — Мне пока и без интернета хорошо, — говорит он. — Тогда до зимы можем оставаться тут, — Олег мягко улыбается, не показывая зубов, и Сережа немного залипает на его смягчившееся лицо. В голове не остается мыслей о долгосрочном планировании. Сережа сползает на ступеньку ниже и кладет голову Олегу на колени, закрывает глаза, когда волос касается его рука. — Он ведь больше не вернется? — невпопад шепчет Сережа. — Не вернется, Сереж. — Я все думаю. Он ведь защитил меня, как обещал. — Думаешь, это искупает все остальное? Сережа пожимает плечами. — У меня никого, кроме него не было. Рука Олега на его волосах вздрагивает, и Сережа готов взмолиться, чтобы он не начал извиняться, потому что понятия не имеет, как на это реагировать. Прошлое они оба уже не исправят. — Скучаешь по нему? — интонацию считать не получается, но Сережа чувствует, что Олег осторожничает. — Не знаю, — честно отвечает Сережа. — Я боялся его всю свою жизнь, последний год был Адом, но сейчас… Как будто что-то важное отняли. Олег мягко тянет его за плечи и, когда Сережа выпрямляется, заключает в объятия. Не как в первые их недели в этой глуши — крепко обхватывает руками, вжимает в себя, путаясь с Сережей ногами. — Это пройдет, — обещает Олег. Сережа ему верит. Он прячет лицо у Олега на плече, проваливается в ощущение крепкого горячего тела рядом, лишний раз напоминает себе — хотя это напоминание уже и не нужно — что вот это реально. Олег реален. Птица больше не вернется. Их больше никто никогда не найдет.