Как приручить мафиози

      Жизнь с вампиром оказалась на удивление тихой.       Однако эта тишина была не пустой, а тяжелой и насыщенной, как ноябрьский туман над портом. Если раньше квартира содрогалась от сухого, надрывного кашля Акутагавы, то теперь в их общем доме воцарилось безмолвие. Рюноскэ больше не говорил. Впрочем, Накаджима быстро понял, что тому и не нужны были связки, чтобы транслировать свою волю: для этого у него теперь были расширенные алые зрачки и расемон, который стал вести себя как гигантская, избалованная домашняя змея.       Первое время Ацуши ловил микроинфаркты каждое утро. Заходишь на кухню, и натыкаешься на это. Акутагава решительно игнорировал кровать — должно быть, она была слишком мягкой и горизонтальной для его новой, обострившейся натуры. В один из вторников Ацуши обнаружил его стоящим в углу прихожей. Совершенно неподвижно: руки засунуты в карманы длинного черного плаща, воротник поднят, голова чуть опущена. Он спал стоя, удерживаемый в вертикальном положении то ли упрямством, то ли какой-то сверхъестественной левитацией подола плаща. В сумерках он выглядел как ожившее проклятие или забытая декорация к мистическому триллеру.       — Рюноскэ, ты пугаешь соседей своей аурой даже через стену, — бормотал Ацуши, обходя «статую» стороной. Акутагава даже не шелохнулся, лишь край ткани едва заметно дернулся, словно хвост недовольного кота.       Вампиризм принес с собой ворох нелепостей.       Например, Акутагава теперь совершенно не выносил запаха чеснока — не потому, что он его убивал, а потому, что его новое, обостренное обоняние считало этот аромат «вульгарным и плебейским». Когда Ацуши однажды принес домой рамен с чесночным маслом, расемон просто вышвырнул пакет в окно, а Рюноскэ три часа сверлил Накаджиму взглядом, полным такого глубокого разочарования, будто тот предал идеалы Мафии.       Помимо сна «столбом», у Акутагавы прорезалась странная тяга к высоте. Ацуши то и дело находил его сидящим на кухонном шкафу или на карнизе. Тот просто забирался туда с помощью лент плаща и часами смотрел в окно, игнорируя любые просьбы спуститься. Его упрямство никуда не исчезло: если он решил, что сегодня он — горгулья, переубедить его было невозможно, пока Ацуши не догадывался приманить его чем-то существенным.       Еще одной странностью стала его одержимость черным чаем. Пить он его не мог, но запах… Акутагава требовал, чтобы Ацуши заваривал самый крепкий, самый дорогой сорт и ставил чашку рядом с ним. Он просто сидел и вдыхал терпкий аромат, прикрыв глаза, словно это была единственная ниточка, связывавшая его с прежней жизнью. Если Ацуши забывал про этот ритуал, расемон начинал демонстративно подталкивать чайник к плите, создавая невыносимый грохот.       Но за этим бытовым сюрреализмом скрывалось кое-что гораздо более глубокое и инстинктивное. Ацуши никогда не отрицал, что Рюноскэ красив, но в состоянии вампира эта красота стала пугающе манящей. Его тело, и без того грациозное, приобрело какую-то сверхъестественную, хищную плавность. Бледность кожи теперь не казалась болезненной — она сияла, как полированный лунный камень. Каждая линия его шеи, каждый изгиб ключиц под ворохом черного шелка казались произведением искусства, к которому хотелось прикасаться бесконечно.       Самым интимным моментом оставался «ужин». Каждый вечер, когда луна заливала гостиную серебром, Накаджима садился на диван и уверенным жестом закатывал рукав, обнажая предплечье. Рюноскэ, словно бесшумная, скользящая тень, оказывался рядом с напряженными мышцами мгновенно. Он замирал в сантиметре от кожи, ожидая негласного позволения. Ацуши мягко, но уверенно перехватывал его за затылок, пальцами зарываясь в волосы и притягивая к себе. В этот момент он не мог оторвать взгляда от лица партнера: верхняя губа Акутагавы чуть вздрагивала, обнажая белоснежные клыки — острые, идеально симметричные, предназначенные исключительно для того, чтобы забирать жизнь.       Когда зубы вонзались в плоть, Ацуши невольно выгибался, сжимая пальцы на чужих плечах. Боль была пронзительной, но она быстро растворялась в дурманящем жаре. Рюноскэ пил жадно, и в эти минуты его плащ плотно прижимался к спине, а его заостренные концы над плечами уходили назад, точь-в-точь как уши сосредоточенного зверя. Ацуши позволял себе медленно вести ладонью вниз, очерчивая позвоночник Акутагавы, чувствуя каждую деталь этого нового, совершенного тела.       Ему нравилась эта власть. Нравилось видеть, как этот гордый эспер замирает под его ладонью, полностью растворяясь в моменте.       — Ну все, все, довольно, моя прекрасная смерть, — шептал он, когда чувствовал, что слабость начинает туманить сознание. Он мягко, но твердо отстранил Акутагаву. Тот подчинился не сразу, с характерным для него упрямым сопротивлением, прежде чем слизнуть каплю багрянца с губ. Алый взгляд был тяжелым, а губы теперь горели ярким цветом на фоне фарфоровой кожи, делая его облик невыносимо притягательным.       Иногда, глядя на то, как Рюноскэ с абсолютно серьезным видом пытается поймать красную точку от лазерной указки, Накаджима невольно усмехался.       «Слава богу, — думал он, — что при восходе луны он не становится оборотнем. Мы бы точно разнесли весь квартал, и Куникида-сан прибил бы меня лично. И еще больше я рад, что сам не стал вампиром. Я бы точно был самым нелепым кровопийцей в истории. Пугался бы собственного отражения и пытался вместо крови пить томатный сок. А Акутагава… он даже в этом состоянии умудряется выглядеть так, будто он здесь пуп земли».       Акутагава же, словно чувствуя иронию, замирал. Он поворачивал голову к зеркалу, в котором больше не отражался, и издавал тихий, недовольный шипящий звук. Зеркала были его личным врагом: невозможность убедиться, что его жабо заправлено идеально ровно, явно уязвляла его эго. Помимо этого он начал «помечать» вещи Ацуши — мог часами лежать на его рубашках, впитывая запах тигра, или обматывать расемоном его запястье во сне, не давая уйти.       Накаджима подходил сзади, обнимая пустоту в отражении. Он прижимался к прохладному плечу Рюноскэ, чувствуя его реальное, осязаемое присутствие — это тело, которое теперь нуждалось в нем больше, чем когда-либо. И пока Дазай-сан неспешно искал решение, он ловил себя на мысли, что эта пауза в их вечной гонке — лучшее, что с ними случалось. В этом новом, немом и упрямом, как черт, Акутагаве, который так мрачно спит стоя в углах комнат и так по-детски злится на отсутствие отражения, было что-то, что заставляло сердце тигра биться с удвоенной силой.       Это был их личный, странный и порочно-красивый быт, и Ацуши совсем не торопился его менять.