Верх эгоизма

‎Кира Кира открывает глаза не в своей квартире. В его кровати. Серый утренний свет сочится сквозь неплотно задернутые шторы, падает на смятую простыню, на подушку рядом. ‎Голова тяжёлая. Виски сдавливает не то похмельем, не то той привычной тревогой, которая поселилась в груди ещё год назад и больше не уходила. Она медленно садится, кутаясь в одеяло, и замирает. Вчерашний вечер возвращается кусками — рваными, сбивчивыми, как плохо смонтированное видео. ‎Виски. Танцы. Смех — её собственный, настоящий, которого она сама от себя не слышала вечность. А потом... потом Иван. Его руки, такие осторожные, такие тёплые. Его губы, которые спрашивали разрешения даже тогда, когда она сама уже забыла, что это такое — когда мужчина не берёт, а принимает. И его кровать. И его дыхание у неё за спиной, такое спокойное, такое... безопасное. Она закрывает лицо ладонями. Дышит часто-часто, как загнанный зверь. — Что же я наделала... ‎Стыд и страх борются внутри неё. Стыд проигрывает — потому что на самом деле она не жалеет. Ни секунды. Тело помнит каждое прикосновение, и оно, предательское, тянется обратно. Но страх — он сильнее. Он имеет имя. Имя, которое не ждёт её здесь, в этой квартире, в каждой трещине на обоях, в каждом тёмном углу. Кира поднимается. Ноги ватные. В ванной она долго стоит под горячей водой, смывая вчерашний день. Чулки порваны — она не помнит, когда. На бёдрах свежие синяки. Но вчерашние — не от Алексея. И она даже рада им. Смотрит на себя в запотевшее зеркало: растрёпанные рыжие волосы, под глазами круги, губы припухшие. «Это была ошибка» — пишет она потом на клочке бумаги, который находит в прихожей Ивана. Рука дрожит, буквы прыгают. Она стоит босая на холодном полу, в одной его рубашке, которую натянула, потому что своё платье не нашла в темноте. Иван спит. Во сне он выглядит почти мальчишкой — беззащитным, тихим. И у неё разрывается сердце. ‎Но она уходит. Потому что не имеет права тащить его в свой ад. Потому что если Алексей узнает — он уничтожит не только её. Он уничтожит Ивана. А этого она пережить не сможет. ‎Такси, холодное утро, чужие взгляды водителя в зеркало заднего вида. Она называет свой адрес и сжимается в комок на заднем сиденье. Иван Иван читает записку. Снова. Уже в десятый раз за последние полчаса. Бумажный прямоугольник — единственное, что осталось от той ночи, от того пожара, когда они оба сгорели дотла. Комната ещё пахнет ею — виски, табаком и чем-то неуловимо родным. Он не спал после того, как проснулся. Сидит на краю кровати в помятой рубашке, очки криво сидят на носу, взгляд — сквозь стену. «Это была ошибка». Пальцы сминают уголок. Он прекрасно помнит, как она шептала ему в губы: «Я буду жалеть, если это НЕ случится». Значит, всё же… передумала. Или испугалась. Скорее второе. Чудаковатый Киврин, который видит людей насквозь, вдруг ничего не понял. Не спросил. Не остановил. Просто позволил себе поверить. Он не злится. Не обижается. Он слишком хорошо знает, что у неё есть кто-то. Догадывался давно — по синякам, по тому, как она научилась не вздрагивать от резких звуков, по этому стеклянному взгляду, который она так старательно прячет за дежурной улыбкой. И в тот вечер она была не просто пьяна — она сбегала. В танце, в виски, в него, Ивана. Он стал её побегом. Её ошибкой. — Что ж, Кира Анатольевна... — голос тихий, почти спокойный, но с той самой странной интонацией, когда терпение становится похоже на свинец. — Вы просили простить и попрощаться. Он аккуратно кладёт записку на стол. Встаёт. Поправляет очки. Нужно будет набрать ей завтра на работе — сказать что-то обычное, будничное. «Доброе утро, Кира Анатольевна, у вас всё в порядке с отчётом?» Она ответит так же ровно. И они оба сделают вид, что ничего не было. - Но я прощаю. И жду. Потому что вы ещё вернётесь. Он усмехается сам себе — не горько, а как-то по-детски искренне, будто знает то, чего не знают другие. И начинает собирать разбросанную по полу одежду. Её платье всё ещё висит на спинке стула. Он сложит его аккуратно. Уберёт. И будет ждать. Потому что терпение — это единственное, чему он научился за свои годы. А ещё потому, что любит. И не умеет по-другому. Кира ‎Дома тихо. Подозрительно тихо. Ключи с грохотом падают в вазу у входа. Она замирает, прислушиваясь. Нет звуков. Алексея нет — это хорошо. Может быть, вообще не приезжал. Или уже уехал. Она не помнит, отключала ли телефон. ‎‎Проходит на кухню. Ставит чайник. Смотрит в окно на начинающийся снегопад. На часах — половина десятого утра, воскресенье. Завтра на работу. Завтра она снова увидит Ивана. И сделает вид, что ничего не было. Сможет? Чайник щёлкает. Она обжигается горячим чаем, не чувствуя вкуса. И только сейчас, в полной тишине пустой квартиры, позволяет себе заплакать — тихо, без звука, сжимая кружку так, что белеют костяшки. ‎— Прости, Вань... Прости меня... Слёзы капают в чай. За окном медленно падает снег. И никто не слышит её извинений. Никто, кроме холодного утра.

***

Тишина в квартире — та самая, хрупкая и обманчивая — разбивается вдребезги. Сначала лязг ключа в замочной скважине. Потом шаги. Тяжёлые, уверенные, хозяйские. Кира замирает на кухне с кружкой в руках, сердце ухает куда-то вниз, в холодную пустоту желудка. Она не оборачивается. Надеется — глупо, по-детски — что пронесёт. Что он просто пройдёт мимо, в спальню, упадёт и заснёт. Но нет. ‎— Кира. — голос спокойный. Слишком спокойный. Это хуже, чем крик. ‎Она медленно ставит кружку на стол. Прикусывает губу изнутри, чтобы не дрожала. Поправляет халат — горло, там, где вчера не было ничего, кажется сейчас голым и беззащитным. Поворачивается. ‎— Лёш... ты рано. Я думала, ты с делами до вечера. ‎Он стоит в проходе, прислонившись плечом к косяку. В куртке, не разутый. Смотрит на неё в упор — эти медовые глаза, которые когда-то казались ей тёплыми, а теперь напоминают змеиные. Он улыбается. Коротко. Безрадостно. ‎— А я и не уезжал. Ночевал у друга. А вот ты, судя по всему, веселилась без меня. ‎Он делает шаг к ней. Один. Кира невольно отступает на шаг назад, упираясь поясницей в край стола. Руки сжимаются в кулаки — под ногтями острые полумесяцы боли, это помогает не разреветься. — Была на корпоративе. Ты же знаешь. Я говорила. — Говорила. — кивает, как будто соглашаясь. — А потом отключила телефон. Не отвечала на звонки. Двенадцать пропущенных, Кира. Ты хоть представляешь, что я себе думал? ‎— Я... батарея села. Извини. ‎Она врёт. И они оба это знают. Он подходит ближе. Останавливается в шаге. Теперь может дотянуться — и она уже знает каждое движение его рук, каждое изменение в лице, каждое сужение зрачков. Кира смотрит ему в ключицу — выше боится. — Иди сюда. — тихо. Почти ласково. Она не ведётся на этот тон — слишком много раз уже велась. — Лёш, дай мне просто сегодня отдохнуть. У меня голова болит, я устала... ‎— Я сказал: иди сюда. ‎Его рука ложится ей на затылок. Пальцы перебирают волосы — не больно, почти нежно. Другая рука — на талию, поверх халата. Он притягивает её к себе, вдыхает запах волос. И замирает. — Пахнешь чужим. — голос меняется. Становится тише, опаснее. — Что? Нет, я... это такси, наверное. Или в ресторане прокурено было. — Не ври мне, Кира. Я чую. Это не сигареты. Это мужской одеколон. И не мой. ‎Он отстраняется, заглядывает в лицо. Смотрит долго, впиваясь в глаза. А потом переводит взгляд ниже. На шею. Туда, где вчера Иван целовал её — так осторожно, так сладко, что она стонала в подушку, кусая губы, чтобы не закричать. ‎— А это что? Его палец — холодный, грубый — проводит по следу засоса. Тому самому, который она не заметила утром в запотевшем зеркале. Кира вздрагивает, отшатывается, но он держит крепко. Слишком крепко. — Лёша, прекрати... ‎— Гуляешь, сука? Это уже не вопрос. Это приговор. Его ладонь сжимается на её затылке, вторая хватает за ворот халата и рвёт. Ткань трещит, пуговицы разлетаются по полу. Кира вскрикивает, пытается прикрыться, но он отводит её руки, осматривает тело — жадно, зло. ‎— Ещё. И ещё. Синяки на бёдрах. Не мои. С кем ты была? Отвечай. ‎Она молчит. Сжимает губы в нитку. Смотрит в сторону — на чайник, на окно, куда угодно, только не на него. Потому что если сейчас посмотрит — он увидит правду. А правда убьёт её. — Я спрашиваю! — рычит. Удар — короткий, жёсткий — приходится в скулу. Голова Кира дёргается в сторону, перед глазами плывут чёрные точки. Она не плачет. Уже научилась. — Ни с кем. Никого не было. Ты всё придумал. ‎— Придумал? — он смеётся — рвано, зло. — Значит, ты меня за дурака держишь? ‎И снова удар. Ещё одна хлетская пощечина. Кира оседает на холодный линолеум. А он нависает сверху, дышит тяжело. — Кто он, Кира? Имя. ‎Она качает головой. Не скажет. Лучше умрёт здесь на этой кухне, чем подставит Ивана. Алексей сильный, у него связи и друзья, он достанет. Уничтожит. Сделает так, что тот исчезнет. Она знает — он способен. Алексей молчит несколько секунд. Потом отступает. Достаёт телефон, тыкает в экран, показывает ей. ‎— Это он? На экране — фото. Вчерашнее. Они с Иваном выходят из ресторана. Она смеётся, он её поддерживает за талию. Кто-то сфотографировал и отправил. У неё подкашиваются ноги окончательно. — Как ты... ‎— У меня везде друзья. — он убирает телефон. — Ты думала, я не узнаю? Начальник IT-отдела. Интеллигент хренов. В очках. — складывает руки на груди, смотрит сверху вниз. — Хорошо, Кира. Я с ним разберусь отдельно. ‎Ей становится холодно. Не от пола — от страха. Она смотрит на него снизу вверх, разбитая, полусонная, в разорванном халате. — Не трогай его. Пожалуйста. Между нами ничего не было. Он просто подвёз меня домой. ‎— Врёшь. Я вижу твои глаза. Врёшь. Он разворачивается и уходит в прихожую. Она слышит, как надевает куртку, как ключи звенят. И тишину. И снова шаги. Дверь хлопает. Гулко. Стекло в серванте дребезжит. Кира остаётся на коленях на холодном полу, прижимая ладони к лицу, раскачиваясь вперёд-назад. Слёз больше нет. Она выплакала их утром в чай. Есть только пустота. И страх за Ивана. И одна мысль, которая стучится в виски, как птица в клетку: надо предупредить. Надо... что-то сделать. Она поднимается на дрожащих ногах. Идёт за телефоном. Пальцы не слушаются. Находит контакт — «Иван Степанович». Жмёт вызов. Гудки. Длинные, бесконечные. ‎— Возьми трубку... ну пожалуйста... возьми... Гудки обрываются. Автоответчик. Она сбрасывает. Набирает снова. И снова. И снова.