Лиза

Он ужасно не любил лечить бедных. Не оттого что с них ничего не возьмёшь, а оттого, что им, скорее, всё отдашь. Иногда видишь, что человеку нужны дорогие лекарства, без них помрёт — да где ему их взять? А ты ведь врач, твоя задача не рецептик выписать, а спасти! Но если так всех спасать, то кто же спасёт тебя? Нет, не дело это. И тем не менее сейчас он звонил в старую-старую дверь на предпоследнем этаже доходного дома. В открывшей девушке доктор сразу узнал дочь заказчика, который, собственно, и попросил его о визите: серыми глазами без ресниц и лошадиным лицом она как капля воды походила на отца. Институтка провела гостя к подруге и первые минуты приёма следила, чтобы доктор, не дай бог, не раздел больную, так как сама девушка в бреду не могла защитить свою честь. И следила бы она за этим и дальше, если бы доктор вдруг не заявил, что не намерен работать в таких условиях и что он не фокусник, чтобы слушать лёгкие через сорочку. (Точнее сказать, прикрикнул, но к чести нашего героя заметим, что повысил он голос случайно и стыдился этого ближайшую минуту). Пришлось уступить, правда со скорбным лицом. Больной диагностировали воспаление лёгких, прописали что-то и обещали навестить её на следующий день. На этот раз открыл хозяин — старик с припухшими глазами и носом и вообще оплывшим, но добрым, как у всех пьющих отцов семейства, лицом. Он, сипло кашляя, корил себя за вчерашнее отсутствие и называл доктора то святым человеком, то благодетелем, то вместе: святым благодетелем. Сначала гость пропускал эти слова мимо ушей, а потом отрезал: — Святой благодетель — это господин, который оплатил за вас визиты врача и лекарства. Я же работаю за эти деньги, как простой смертный. Про лекарства он, правда, соврал. Несмотря на все рассуждения о том, как он не любит лечить бедных, потому что им приходится помогать из собственного кармана, сегодняшние микстура и травы были прикуплены на его деньги. Ясно было, что отец пациентки, который даже не соизволил присутствовать на осмотре дочери по причине, стыдливо сообщённой её подругой на французском: "Вероятно, загулял..." — вряд ли вовремя раздобудет всё необходимое. Сама же дочь "святого благодетеля" весь день до прихода доктора пыталась только сбить больной температуру, никаких лекарств на стуле у кровати не было, а просить её передать отцу, чтобы тот купил микстуру, было как-то мелочно... — Лиза мне падчерица, всего лишь падчерица, но, видит Бог, я люблю её как родную, — крестился со слезами хозяин. — А как я любил её мать!.. Вы, вы хотите нет, хотите верьте, но такой низкий, подлый червь, как я, может всё-таки любить! И ведь это она, моя милая Анна Максимовна, мой ангел, своей смертью довела меня до этакого состояния, я ведь раньше был не такой, я служил... Доктор сердито замахал на него рукой. Он пытался разобрать, что ему говорит Лиза. Девушка сидела в постели пунцовая, еле шевелила пересохшим губами, но взгляд у неё при этом был осознанный, серьезный, как у больного ребёнка, и понять, бредит она или нет, было трудно. — Да помолчите же вы! Выйдите! — шикнул врач на хозяина. — Что вы говорите, голубушка? Лиза сглотнула, собралась с мыслями и, схватив, доктора за рукав, сообщила ему важную мысль: — Вы знаете, в каких условиях работают дети в Англии? На заводах... И расплакалась.

***

После того случая Лиза запомнила доктора. Это, кажется, был неприятный человек: чрезвычайно серьезный, и лицо у него сердитое. Лиза таких не любила, ей всё казалось, что сердятся на неё. Но когда он через пару дней пришёл к ней в третий раз, девушка, уже в сознании, смогла его разглядеть и удивилась: не такой уж он и страшный. Да, весь в чёрном, да, болезненный и до неприличия сутулый, как те старики, которые только и знают, что ругать молодежь, — но глаза у него сегодня были смешливые. Сняв шубу с галошами и вымыв руки, он бодренько уселся у кровати и, стараясь сдержать улыбку, заглянул ей в глаза. — Ну что, Лизавета Леонидовна, как ваше самочувствие? Сегодня уж не бредите? Ну-ка скажите, какое нынче число? Во всё время осмотра Лизе очень хотелось спросить, отчего он такой весёлый. Может, он женится? Или она в лихорадке какую-то дурость ляпнула, и он над ней смеётся? А может, он всегда был добрым и Лизе приснилось, что он хмурый и крикливый? Но просто так взять и спросить, конечно, было нельзя. А жаль... Вот приём подходил уже к концу. Доктор неспеша писал что-то на бумажке, напевая себе под нос какой-то незнакомый ей романс. Кончил, перечитал написанное и вдруг, как бы невзначай, спросил: — В каких же условиях работают английские дети?.. И широко улыбнулся, наконец-то глянув на неё. Лиза вмиг сделалась серьёзной. Так вот, значит, что его так веселило. Она и правда наговорила чего-то в бреду, но никак не глупость. — В ужасных, Евграф Васильевич. Им недоплачивают, хотя работают они наравне со взрослыми, их используют почти как рабов, а если им вдруг отрубит пальцы или руку... Отчего вы смеётесь? Вы находите это смешным? — Нет, — Евграф Васильевич тоже резко изменился в лице. — Это я смешным не нахожу. Но мне смешно, что вас это так озаботило, что вы решили говорить об этом в лихорадке. Почему английские дети? — А почему нет? — Вы, вероятно, статейку какую прочли? Так знайте же, сударыня, что это глупо. У нас в стране своих проблем хватает, тут в Европу смотреть не надо — в любой двор, в любую деревню загляните. И более того, я вам скажу: если о таком пишут наши газеты, значит они только хотят, чтобы мы отвлекались на чужие проблемы, не замечая собственных. А вы на это ведётесь. Лиза пристыженно опустила ресницы. Конечно, её и товарки в институте всегда побеждали в спорах — что же она могла сказать мужчине? Мужчины от природы умнее и сильнее, и стыдно им что-то доказывать. Но она чувствовала, что доктор неправ. — Так что же, — начала она всё ещё не поднимая глаз, — со своими проблемами нельзя смотреть на чужие? Не нужно поддерживать товарища в беде, когда тебе самому плохо? Бедный не должен протянуть руку такому же бедному, а больной — больному? На последних словах она уже смотрела, пусть и исподлобья, но на него. Глаза у неё большие, круглые, тёмные, как черешня. Лицо — похудевшее от болезни и нищеты, несколько дней не умытое, облеплено грязными волосами, а посреди него сверкают обидой эти живые, красивые глаза. И тут доктор вдруг заметил, что ресницы у Лизы рыжие. И волосы тоже. А раньше в тускло освещенной комнате этого не было видно.

***

Он начал навещать её чаще. Когда в графике выдавался свободный часок, как бы невзначай заглядывал в комнату на предпоследнем этаже осведомиться о состоянии больной. А Лиза потихоньку поправлялась. Она не могла иначе: доктор Несущин обещал ей за выздоровление новую меховую шапочку, а если она хорошо спала и в лёгких становилось меньше свиста — приносил ей книги и развлекал её разными историями. Над некоторыми из них Лиза искренне хохотала, после чего заходилась в мокром кашле, а он говорил ей, что она молодец. Когда были силы, она очень много болтала. Рассказывала о своём детстве, о том, как, когда она ещё не кончила института, умерла её maman, и как, вернувшись домой, она застала papa в бедственном положении; как ей пришлось сначала расстаться со служанкой, потом — готовить самой (что у неё получалось ужасно!), а после и вовсе идти работать; как ей предлагал бежать один актёр и ей очень хотелось, но она не могла бросить отчима.... — Ах, я, наверное, вам докучаю! — время от времени спохватывалась она. — Ничуть! — спешил уверить её доктор и потом отнекивался от всех её просьб рассказать что-нибудь о себе, говорил, что он человек никчёмный, скучный и кроме работы у него ничего нет. Он полюбил её за всё светлое, что в ней было, а она его, скорее, из жалости — но тоже полюбила и, может, даже сильнее чем он её. В декабре сыграли свадьбу.