Пустота

Утро после ночной смены всегда ощущается иначе, даже если формально ничто не меняется. Пространство остаётся тем же, люди занимают те же позиции, команды звучат в том же порядке и с той же точностью, но внутри возникает едва уловимый сдвиг, который невозможно игнорировать. Лэмбтон почувствовал это сразу, как только занял своё место в общем зале. Всё было правильно — слишком правильно, до такой степени, что это начинало давить. Каждое движение, каждый вдох, каждый поворот головы подчинялся отработанной системе, но теперь он фиксировал это не как норму, а как рамку, внутри которой стало теснее. Он почти не спал. Это ощущалось не как усталость, а как избыточная ясность. Мысли не расплывались, не замедлялись — наоборот, они оставались чёткими, слишком чёткими, и потому их было сложнее игнорировать. Вчерашний вечер не уходил. Он не растворился, не стал фоном. Он остался в теле — в памяти о расстоянии, о голосе, о том, как Линч стоял слишком близко и не отстранялся. Лэмбтон стоял ровно, удерживая правильную позу, и всё равно внутри снова и снова возвращался к одному и тому же моменту. Не к словам — их было слишком мало, чтобы за них зацепиться, — а к ощущению. Оно не имело названия, но было достаточно сильным, чтобы изменить восприятие всего остального. Он не спал. Думал. Вспоминал. И ненавидел себя за это. Линч вошёл, и пространство сразу выровнялось. Это происходило каждый день, но сегодня Лэмбтон заметил, как быстро его собственное тело реагирует на это появление. Плечи чуть напряглись, дыхание стало короче, внимание сузилось. Он не позволил себе повернуть голову раньше времени, но уже знал, где именно находится Линч, как он движется, где остановится. — Начинаем. Голос прозвучал так же, как всегда. Никаких изменений. Никаких следов вчерашнего вечера. Линч говорил ровно, распределял задачи, называл имена. Всё шло по привычной схеме, и на секунду Лэмбтону показалось, что он ошибся, что всё произошедшее было переоценено, что это не имело значения. Но затем— — Лэмбтон. Он ответил вовремя. — Да. — После первого блока — ко мне. Фраза прозвучала так же спокойно, как и остальные. Но теперь она не была частью общего потока. Она выделялась. Лэмбтон чувствовал, как сердце пропускает удар — короткий, острый, неконтролируемый. — Понял. Он не позволил себе ничего больше. Работа началась, и первые минуты он держался за неё как за опору. Действия были знакомыми, последовательность — понятной. Он двигался быстро, точно, без лишних пауз. Но концентрация уже не была полной. Она снова разделилась: одна часть оставалась на задаче, другая — отслеживала всё, что происходило вне её. Он чувствовал, когда Линч находится рядом. Не по звуку, не по взгляду — по изменению пространства. Это было почти инстинктивно, и от этого становилось неприятно. Он не должен был реагировать так. Это не входило в правила. Лэмбтон работал, но краем глаза следил за Линчем. Тот двигался по залу, останавливался у других сотрудников, давал короткие указания. Ничего необычного. Но Лэмбтон замечал детали, которые раньше пропускал: как Линч чуть наклоняет голову, когда слушает, как его пальцы постукивают по столу в такт мыслям, как он поправляет манжету рубашки — машинально, не глядя. Он запоминал всё. Не специально — само. Каждая деталь врезалась в память, как будто он готовился к экзамену, который никто не объявлял. Первый блок закончился быстрее, чем обычно. Лэмбтон не задерживался. Он сразу направился к кабинету, стараясь удерживать ровный темп, не ускоряясь и не замедляясь. Внутри всё уже было готово — напряжение, внимание, ожидание. Дверь была приоткрыта. Он остановился на секунду, затем постучал. — Заходи. Лэмбтон вошёл и сразу зафиксировал пространство. Кабинет выглядел так же, как вчера, но ощущался иначе. Линч стоял у стола, просматривая документы, но, как и в прошлый раз, не был полностью погружён в них. Его внимание было распределено. — Подойди. Лэмбтон сделал шаг вперёд, затем ещё один, пока не оказался на нужной дистанции. Эта дистанция уже не воспринималась как нейтральная. Она была минимальной, и это ощущалось слишком явно. — Отчёт за вчера. Лэмбтон передал документы. Его движения были точными, выверенными, но внутри возникло странное ощущение, будто он делает это не в первый раз. Будто между ними уже существует повторяемость, которую нельзя объяснить только работой. Линч просмотрел страницы быстро, без лишних остановок. Его взгляд скользил по строкам, фиксируя только необходимое. Лэмбтон следил за этим движением, сам не замечая, как внимательно это делает. — Здесь. Линч указал на строку. Лэмбтон наклонился чуть ближе, чтобы посмотреть. Ошибка была незначительной. Настолько незначительной, что в другой ситуации её можно было бы проигнорировать. — Исправь. Линч не отдал документы. Он держал их, ожидая. Лэмбтон протянул руку, чтобы взять, но на долю секунды их пальцы коснулись. Слишком кратко, чтобы это можно было назвать контактом. Слишком ощутимо, чтобы это проигнорировать. Он сразу забрал бумаги и отступил на полшага, возвращая дистанцию. Сердце ударило сильнее, чем должно было, но он не позволил этому отразиться снаружи. — Сделаю. Линч наблюдал. Это не было явным. Он не наклонялся вперёд, не менял позу. Просто смотрел. И этого было достаточно. Лэмбтон быстро исправил строку, проверил ещё раз, затем вернул отчёт. На этот раз он был внимательнее, избегая лишнего контакта. — Готово. Линч взял документы, снова просмотрел их, затем отложил. Пауза затянулась. Лэмбтон стоял ровно, удерживая взгляд, но теперь это требовало большего усилия. Внутри накапливалось напряжение, которое не находило выхода. — Ты ускорился. Фраза прозвучала спокойно. — Работа требует. Это был правильный ответ. Линч слегка наклонил голову, как будто оценивая не слова, а то, как они были сказаны. — Или ты стараешься быстрее закончить. Пауза. Лэмбтон не ответил сразу. Потому что это уже не было простым утверждением. — Я выполняю задачи. — Вижу. Тишина снова вернулась. На этот раз она ощущалась плотнее. Линч сделал шаг вперёд. Небольшой. Почти незаметный. Но расстояние сократилось. Лэмбтон не отступил. Он должен был. Но не сделал этого. И именно это стало ощутимым. Линч остановился, наблюдая за ним с той же ровной внимательностью. В его взгляде не было ни давления, ни попытки заставить — только фиксация. — Тогда не торопись. Слова прозвучали тихо. — Ошибки появляются именно так. Лэмбтон кивнул. — Понял. Он чувствовал, что должен что-то добавить, но не мог сформулировать, что именно. Любое слово сейчас могло стать лишним. — И ещё. Линч сделал паузу. — Оставайся после. Это было сказано так же, как и в прошлый раз. Но теперь это воспринималось иначе. — Да. Лэмбтон развернулся и вышел из кабинета, аккуратно закрывая дверь. Коридор встретил его тишиной, но она уже не казалась нейтральной. Он сделал несколько шагов, затем остановился, упираясь ладонью в стену. Контакт с холодной поверхностью помогал зафиксироваться. Он выдохнул. Медленно. Слишком много. Это было слишком много для того, чтобы оставаться просто работой. Он убрал руку и продолжил идти, возвращаясь к задачам, которые ждали его. Движения снова стали точными, последовательными, но теперь в них появилась жёсткость. Он работал быстрее, чем нужно, несмотря на слова Линча. Не потому что не понял — потому что не мог иначе. День тянулся. Каждая минута ощущалась длиннее, чем обычно. Время не ускорялось, не замедлялось — оно просто становилось более заметным. Лэмбтон фиксировал это, но не мог изменить. Он работал, проверял, исправлял, но всё это происходило на фоне — главное происходило внутри. Он думал о вечере. О том, что снова останется. О том, что Линч сказал «оставайся после» не как просьбу, а как данность. Как будто это уже было решено. Как будто Лэмбтон не мог отказать. И он не мог. Это было страшно. К обеду напряжение достигло точки, за которой уже не было возврата к обычному состоянию. Лэмбтон сидел в столовой один, ел механически, не чувствуя вкуса. Взгляд скользил по залу, останавливаясь на пустующих стульях, на людях, которые разговаривали, смеялись, жили своей обычной жизнью. Он завидовал им. Их способности не думать. Не ждать. Не считать минуты до вечера. Он доел, выбросил поднос, вышел в коридор. Закурил — уже привычно, хотя бросал дважды. Смотрел на серое небо и чувствовал, как внутри пульсирует что-то тёмное, тягучее. Он не знал, как это называется. Боялся назвать. После обеда Линч снова подошёл к нему. Не с проверкой — с новым заданием. Лэмбтон работал над отчётом, когда почувствовал знакомое изменение пространства. Поднял голову — Линч стоял рядом. Ближе, чем обычно. Не критично, но достаточно, чтобы Лэмбтон перестал дышать. — Данные по четвёртому сектору, — сказал Линч. — Сверишь с моими. Не вопрос. Не просьба. Указание. Лэмбтон кивнул, принимая документы. Их пальцы снова коснулись — случайно или нет, он не понял. Линч не отдёрнул руку. Не ускорил движение. Просто передал бумаги, как будто ничего не произошло. Лэмбтон чувствовал это прикосновение ещё несколько секунд. Тепло, которое осталось на коже. И которое он хотел бы стереть. И которое хотел бы повторить. — Сделаю, — сказал он. Линч не ушёл сразу. Остался рядом, наблюдая. Лэмбтон чувствовал его взгляд на своих руках, на экране, на том, как он перелистывает страницы. Это давление было почти физическим — но он не мог попросить Линча отойти. Не имел права. Он работал. Медленнее, чем обычно — потому что боялся ошибиться под этим взглядом. Проверял каждую цифру дважды, затем третий раз. Линч не торопил. Ждал. Когда Лэмбтон закончил, он поднял взгляд. Линч смотрел на него. Дольше, чем требовалось. — Без ошибок, — сказал он. Констатация. Лэмбтон кивнул. Слова застряли в горле. Линч забрал документы, развернулся и ушёл. Не сказал «хорошо». Не сказал «спасибо». Просто ушёл, оставив Лэмбтона одного — с пульсирующим напряжением и с мыслью, которую он не мог выкинуть из головы. «Он проверял меня. Не работу — меня». К вечеру напряжение достигло предела. Лэмбтон работал, но каждые несколько минут его взгляд предательски скользил в сторону кабинета. Линч сидел за столом, просматривал документы, иногда поднимал голову, смотрел в зал. Их взгляды не пересекались — Лэмбтон успевал отвести глаза вовремя. Или Линч делал вид, что не замечает? Он не знал. И это сводило с ума. Когда зал начал пустеть, Лэмбтон не двинулся с места. Стоял у своего сектора, глядя на тёмный экран терминала, и ждал. Он не слышал шагов, но знал, что Линч здесь. Что он тоже ждёт. — Заходи. Голос прозвучал из кабинета. Лэмбтон выдохнул — медленно, почти беззвучно — и пошёл. Кабинет встретил его полумраком. Линч стоял у окна, спиной к нему. Не обернулся, когда Лэмбтон вошёл. Не сказал «закрой дверь» — Лэмбтон закрыл сам. Тишина была плотной, почти осязаемой. — Подойди, — сказал Линч, не оборачиваясь. Лэмбтон сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Остановился на расстоянии, которое уже не было ни рабочим, ни личным. Оно было просто их. Линч повернулся. Посмотрел на него — ровно, спокойно. Но в этом спокойствии было что-то, что заставляло Лэмбтона чувствовать себя раздетым. — Ты сегодня работал иначе, — сказал Линч. — Как? — Напряжённее. Лэмбтон сжал пальцы. — Задача была сложной. — Не настолько, — Линч покачал головой. — Ты отвлекался. Пауза. — На что? Лэмбтон не ответил. Не мог. Потому что ответ был очевиден — и неприемлем. Линч сделал шаг вперёд. Расстояние сократилось. — На меня, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Лэмбтон смотрел в его глаза и не мог отвести взгляд. — Да, — сказал он тихо. Линч кивнул, как будто ничего не произошло. Как будто это было ожидаемо. — Знаю. Он подошёл ещё ближе. Теперь они стояли вплотную. Лэмбтон чувствовал его дыхание на своём лице — ровное, спокойное. И своё — сбитое, частое. — Ты думаешь, я не замечаю? — спросил Линч. — Как ты смотришь. Как ждёшь. Как замираешь, когда я рядом. Лэмбтон не дышал. — Я всё вижу, — продолжил Линч. — Каждый взгляд. Каждую задержанную секунду. Каждый раз, когда ты отводишь глаза слишком резко, боясь, что я поймаю тебя. Он поднял руку и коснулся подбородка Лэмбтона — легко, почти невесомо. Зафиксировал его голову, не давая отвести взгляд. — Я не слепой, Егор. Имя. Без приставки «мистер». Просто — имя. Лэмбтон почувствовал, как внутри всё переворачивается. Он хотел сказать что-то — возразить, оправдаться, отстраниться. Но не мог. Слова застряли в горле. Тело не слушалось. — Что вы хотите от меня? — выдавил он наконец. Линч смотрел на него долго. Очень долго. — Работы, — сказал он. — Как и всегда. Он убрал руку. Отступил на шаг. Пространство вернулось — но уже не было прежним. — Твоя одержимость мешает, — сказал Линч. — Ты отвлекаешься. Допускаешь микрозадержки. Это не критично, но может стать проблемой. Лэмбтон сжал челюсть. — Я справлюсь. — Посмотрим, — Линч вернулся за стол, сел в кресло. — Завтра возьмёшь дополнительные задачи. Посмотрим, как ты справишься под давлением. Он открыл документы, давая понять, что разговор окончен. — Можешь идти. Лэмбтон развернулся. Сделал шаг к двери. Остановился. — Генри, — сказал он, не оборачиваясь. — М-м? — Вы специально приближаетесь? — спросил он. Голос прозвучал глухо. — Чтобы проверить? Или… для чего-то ещё? Тишина за спиной была долгой. Лэмбтон чувствовал взгляд Линча на своей спине — тяжёлый, направленный. — Для работы, — сказал Линч. — Всё, что я делаю — для работы. Лэмбтон закрыл глаза на секунду. Открыл. — Понял. Он вышел. Закрыл дверь. Прислонился к стене в коридоре. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри было пусто — и в этой пустоте разрасталось что-то новое. Он не знал, верит ли Линчу. Не знал, верит ли себе. Знал только одно: завтра он снова придёт. Снова будет ждать. Снова будет смотреть. И ничего не сможет с этим сделать. Ночь снова не принесла облегчения. Лэмбтон лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. «Я всё вижу». «Ты думаешь, я не замечаю?» «Твоя одержимость мешает». Одержимость. Линч назвал это прямо. Не «внимание», не «концентрация», не «излишняя вовлечённость» — одержимость. Слово было точным. И оттого — невыносимым. Лэмбтон перевернулся на бок, поджал колени к груди. Ему было холодно — хотя в квартире было тепло. Холод шёл изнутри, оттуда, где раньше была пустота, а теперь поселилось что-то тёмное и тягучее. Он думал о том, как Линч назвал его по имени. Не «мистер Линч», не «Лэмбтон» — Егор. Просто. Спокойно. Как будто это было естественно. Это имя, произнесённое его голосом, звучало иначе. Оно врезалось в память, застревало под кожей, пульсировало в такт сердцу. Лэмбтон закрыл глаза. Попытался не думать. Не получалось. Он заснул под утро — и проснулся за час до будильника, разбитый, с тяжёлой головой и с единственной мыслью: «Сегодня я снова его увижу». Он пришёл в зал за двадцать минут до начала. Пустое пространство встретило его тишиной — не той, которая давила, а той, которая давала иллюзию безопасности. Лэмбтон прошёл к своему месту, сел, включил терминал. Работать было рано. Он просто сидел, смотрел на тёмный экран и ждал. Привычно. Неизбежно. В 8:00 дверь открылась. Лэмбтон не смотрел — но знал. Почувствовал изменение пространства, воздуха, самой атмосферы. Линч вошёл, и зал затих — не потому что кто-то приказал, а потому что так было нужно. — Начинаем. Голос прозвучал ровно, как всегда. Лэмбтон поднял взгляд — ровно настолько, чтобы видеть Линча, но не смотреть прямо. Периферийное зрение фиксировало каждое движение. Линч стоял в центре, обводя взглядом ряды. Лэмбтон чувствовал, когда этот взгляд проходил по нему — коротко, без задержки. Или ему казалось? — Лэмбтон. — Да. — Первый, третий и пятый секторы. Отчёты — к обеду. Лэмбтон кивнул. Три сектора вместо одного. Объём, который обычно давали двум сотрудникам. Линч проверял его. Снова. — Понял. Он работал. Быстро, точно, без остановок. Пальцы летали по клавишам, взгляд скользил по строкам, фиксируя ошибки за доли секунды. Он не мог позволить себе ошибиться. Не после вчерашнего. Но внутри уже росло напряжение. Не от работы — от осознания. Линч дал ему три сектора не потому что нужно было срочно закрыть объём. А потому что мог. Потому что знал: Лэмбтон сделает. Не откажется. Не скажет «нет». Сделает всё, что угодно, лишь бы услышать потом сухое «хорошо» или короткий кивок. Лэмбтон ненавидел себя за эту покорность. Но ничего не мог с собой поделать. Он закончил первый сектор быстрее, чем планировал. Переключился на третий. Руки двигались автоматически, но мысли были далеко — там, где Линч сейчас стоял у окна, просматривая документы, или говорил с кем-то из сотрудников, или просто смотрел в зал. Лэмбтон не знал. Он не поднимал головы, боясь увидеть то, что выбьет его из колеи окончательно. Но взгляд всё равно находил. Он поймал себя на том, что смотрит на Линча уже несколько секунд. Тот стоял у дальнего стола, наклонившись к одному из сотрудников, и что-то показывал на экране. Нормальная рабочая ситуация. Ничего особенного. Но внутри Лэмбтона всё сжалось в тугой, болезненный ком. Он не должен был ревновать. Не имел права. Линч не давал ему никаких обещаний. Не говорил «ты особенный». Сказал только «я всё вижу». И это не означало ничего, кроме фиксации. Лэмбтон отвернулся. Сжал пальцы на столе так, что побелели костяшки. Сделал вдох. Выдох. Вернулся к работе. Но осадок остался. К обеду он закончил все три сектора. Отчёты были идеальными — ни одной ошибки, ни одной помарки. Он проверил каждый дважды, затем третий раз, потому что не мог позволить себе даже намёка на неточность. Когда он поднял голову, Линч стоял рядом. Лэмбтон не слышал, как он подошёл. Не почувствовал. Просто в какой-то момент он уже был здесь — в зоне досягаемости, на расстоянии вытянутой руки. — Готово? — спросил Линч. — Да. Линч взял отчёты, пролистал. Его лицо не изменилось, но Лэмбтон заметил, как чуть расслабились плечи. Одобрение. Невысказанное, но явное. — Хорошо, — сказал Линч. — Возьмёшь ещё четвёртый. Лэмбтон замер. — Четвёртый сектор? — Да. К концу дня. — Но там… — он запнулся. Хотел сказать, что четвёртый сектор ведёт другой сотрудник, что это не его зона, что это нарушение распределения. Но Линч смотрел на него, и Лэмбтон понял: это не просьба. Это проверка. Граница. — Сделаю, — сказал он. Линч кивнул и отошёл. Лэмбтон смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри разгорается что-то тёмное и липкое. Он только что согласился на то, что выходило за рамки его обязанностей. Добровольно. Без приказа. Потому что Линч «попросил». Или даже не попросил — сказал. И Лэмбтон подчинился. Он работал до вечера. Четвёртый сектор оказался сложнее, чем он думал — данные были запутаны, отчёты не сходились, приходилось перепроверять каждую цифру. Он не ел, не пил, не отвлекался. Пальцы болели, глаза слезились, но он продолжал. Потому что Линч сказал «возьмёшь». Когда он закончил, в зале уже никого не было. Только Линч сидел в своём кабинете за стеклянной стеной, просматривая что-то на экране. Лэмбтон подошёл к двери, постучал. — Заходи. Он вошёл, положил отчёт на стол. Линч не взял его сразу. Смотрел на Лэмбтона — долго, внимательно, как будто видел впервые. — Ты выглядишь уставшим, — сказал он. Лэмбтон усмехнулся. Это прозвучало почти как забота. Но он уже не верил в заботу. — Я сделал, что вы просили. — Я вижу. Линч взял отчёт, пролистал. Кивнул. — Без ошибок. — Да. Тишина. Линч отложил бумаги, откинулся на спинку кресла. — Садись. Лэмбтон сел. Ноги дрожали — от усталости, от напряжения, от того, что он больше не понимал, где заканчивается работа и начинается что-то другое. — Ты сегодня сделал работу двух человек, — сказал Линч. — И не отказался, когда я попросил четвёртый сектор. — Вы не просили. Вы сказали. Линч чуть наклонил голову. — Ты мог отказаться. — Нет, — Лэмбтон покачал головой. — Не мог. — Почему? Лэмбтон смотрел на него. На его холодные глаза, на сжатые губы, на то, как он сидит — расслабленно, уверенно, как человек, который знает ответ на любой вопрос. — Потому что вы знаете, что я не откажу. Вы знаете, что я сделаю всё, что вы скажете. Вы знаете, что я не могу сказать «нет». Линч не отрицал. Смотрел прямо. — Да. Знаю. Лэмбтон почувствовал, как внутри поднимается знакомая злость. — И вы используете это. — Использую. Лэмбтон сжал кулаки. — Вы обещали, что не будете ломать меня. — Я и не ломаю, — спокойно ответил Линч. — Ты ломаешь себя сам. Я просто создаю условия. Лэмбтон замер. Слова врезались, как нож. — Условия? — Да. Ты хочешь быть рядом — ты работаешь. Ты хочешь моего внимания — ты работаешь лучше. Ты хочешь, чтобы я смотрел на тебя — ты работаешь так, что я не могу смотреть на других. Это твой выбор. Не мой. Лэмбтон сжал челюсть. — Это не выбор. Это зависимость. — Зависимость — это отсутствие выбора, — сказал Линч. — А ты можешь уйти в любую секунду. Дверь открыта. Ты не привязан. Не заперт. Ты здесь, потому что хочешь быть здесь. Потому что без меня ты не знаешь, кто ты. Каждое слово попадало в цель. Лэмбтон чувствовал, как они разрывают его изнутри. — Вы чудовище, — сказал он. — Возможно, — Линч не изменил лица. — Но ты всё ещё здесь. Лэмбтон закрыл глаза. Сделал вдох. Выдох. — Что вы хотите от меня? — Ничего, — Линч пожал плечами. — Работы. Как и всегда. Лэмбтон открыл глаза. Посмотрел на него. — Ложь. Линч не ответил. — Вы хотите большего, — продолжил Лэмбтон. — Вы хотите видеть, как я гнусь. Как я делаю то, на что не согласился бы никто другой. Вы хотите власти. Линч смотрел на него долго. Затем медленно кивнул. — Да. Хочу. Лэмбтон почувствовал, как внутри что-то обрывается. — И вы получите, — сказал он тихо. — Вы всегда получаете. Линч поднялся из-за стола, обошёл его и остановился рядом с креслом Лэмбтона. Так близко, что Лэмбтон чувствовал его дыхание на своей шее. — Тогда не жалуйся, — сказал Линч. — Ты сам выбрал эту игру. Лэмбтон сидел, не двигаясь. Он не мог ни встать, ни оттолкнуть, ни сказать «нет». Потому что Линч был прав. Это был его выбор. Его зависимость. Его слабость. И он платил за неё каждый день. Линч положил руку ему на плечо. Жёстко. Не ласково — фиксируя. — Завтра шестой сектор, — сказал он. — И проверка по всем остальным. Справишься? Лэмбтон кивнул. Не поднимая головы. — Да. — Хорошо. Иди. Он встал. Пошёл к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь. — Генри? — М-м? — Вы правда не чувствуете ничего? Тишина. Долгая. Такая долгая, что Лэмбтон уже хотел выйти. — Чувствую, — сказал Линч. — Но это не то, что ты хочешь услышать. Лэмбтон закрыл дверь. Вышел в коридор. Прислонился к стене и медленно сполз на пол, как тогда. «Чувствую. Но это не то». Он сидел в пустом коридоре, уткнувшись лицом в колени, и не мог понять — плачет он или смеётся. Линч чувствовал. Но не так, как надо. И этого должно было быть достаточно. Но не было.