Safe blanket

Кеды шлепали по тонким городским лужам, а капли дождя разбивались о большой черный зонт-трость. В такую холодную осеннюю погоду хотелось только домой. Юнги был явно не в радостном настроении: бормоча что-то себе под нос, он быстро преодолевал пешеходный переход, даже не пытаясь обходить лужи. Ноги были уже насквозь промокшие, но ему было все равно — нужный автобус вот-вот подойдет, а он все еще шел к остановке на другой стороне улицы. Перспектива принять горячий душ и залечь в теплую кроватку была резко перечеркнута воспоминаниями о прошлом вечере. Грудь сдавила глухая боль от осознания, что его дома ждал Чонгук, холодный и отстраненный, и бесконечно грустный после вчерашней ссоры. Это, в целом, и не напоминало ссору — момент был быстрым, как вспышка молнии, и Юнги помнил только карие глаза, звезды в которых потухли от небрежно брошенного слова, и силуэт, который молча скрылся в гостевой комнате. Это была такая крохотная мелочь для раздраженного тогда Юнги, просто тихое слово, брошенное в сторону взволнованного парня, но для Чонгука это было чем-то похожим на предательство. Младший с самого начала ненавидел малейшие конфликты, и захлопывал свою душу каждый раз, когда ему причиняли даже малейшую боль. Такие моменты были душераздирающими для Мина; то, как лицо его партнера белело, то, как он отводил глаза и за секунды становился на размеров пять меньше, чем есть на самом деле… на это было невозможно смотреть. Его тихий, разочарованный вздох был громче крика, и, честно, лучше бы Чон орал на него. Лучше был бил, кричал и защищался, но не уходил тенью куда-то в комнату, словно побитый, утративший доверие щенок. Сердце еще раз сжалось от картинки, пронесшейся перед глазами. Шум общественного транспорта и музыка в ушах не могла перебить фантомный, но тяжелый след горечи и обиды, оставленный тем вечером. Что было не так с Юнги? Да, он был спокойным, для большинства людей — отстраненным и холодным, а еще ужасно прямолинейным. А в моменты усталости и раздражительности он был просто невыносим, и Юнги сам знал это. Знал, и каждый раз старался проглатывать все ради своего мягкого парня, но в этот раз не смог. Отвратительный рабочий день, где его буквально вмазали лицом в грязь, бесячие люди на остановках и череда мелких неприятностей сделали из терпеливого Юнги разраженный комок ненависти, к которому нельзя было приближаться. А ничего не знающий Чонгук, к сожалению, попал под горячую руку. Тем вечером их теплый дом наполнился какой-то мерзкой серостью и отчужденностью. Мин пытался игнорировать ее, утопая в своих незаконченных рабочих задачах (которые, к слову, тоже полетели в тартарары и были сменены бездумным блужданием по соцсетям). Юнги выставил себя полным мудаком, но это было не самое ужасное. Ужасным было то, что его негатив и гордость завладели им настолько, что он даже не попытался подойти к своему парню, чтобы поговорить. Чон, будто зная, что так и будет, кидал на него короткие, полные обиды взгляды, но тоже не подходил к нему — устал. Просто устал всегда подходить и извиняться первым.

***

Тяжело вздохнув, он закрыл за собой входную дверь — возвращаться домой пораньше было приятно, но осязаемый на пальцах холод их квартиры заставил неприятно поежиться. Их дом потонул в полумраке, словно Юнги снова жил один, как в годы своего студенчества… словно Чонгука здесь больше не было. Внутри все рухнуло под натиском тревожной мысли, и Юнги ринулся через гостиную в сторону спальни, оглядывая каждый угол. Руки тряслись от испуга; Чонгук же не мог покинуть их дом из-за этой размолвки, правда? Правда? На этот вопрос в голове темноволосого, к сожалению, не было ни одного утешающего ответа, и паника лишь нарастала, потому что Чонгука не было ни на кухне, ни в его любимом кресле в гостиной, ни в ванне. Задержав дыхание, Юнги толкнул дверь в их общую спальню, и с облегчением выдохнул, обнаружив свернутый комочек на кровати. Такой маленький бугорок на правой подушке был маленькой искрой надежды, которая быстро сменилась пронзительным чувством вины. Оно отдавало глухой болью в грудь с каждым маленьким хныком, исходящем от Чонгука, скрытого от мира сего тонкой вуалью пушистого пледа. Сожаление ударило Юнги по затылку; его парень был чувственным, нежным, но одновременно стойким, и потому на его глазах редко можно было увидеть нечто большее, чем влажная дымка. И сейчас, когда маленькие всхлипы донеслись до ушей, его тело замерло на пороге комнаты, а руки дрогнули от безысходности. Ноги не делали шагов ни вперед, ни назад, замерев в позорной нерешительности. Как он вообще он мог сказать что-то грубое своему милому, чувствительному, парню? Он ведь пришел к нему с какими-то хорошими новостями, он просто хотел поделиться какой-то своей радостью, а Юнги… а Мин Юнги просто мудила. Неужели он не мог запихнуть свою злость себе в одно место и сказать Чонгуку что-то ободряющее? Неужели он не мог хотя бы просто потрепать младшего по голове? Сказать что-то приятное, но короткое, и дать понять, что он не в духе? За свой эгоизм он сейчас расплачивался по полной: видеть то, как твой любимый человек страдает из-за тебя самого, было чем-то невыносимым, словно все органы внутри перемешались и завязались в одну мусорную кучу, заставляя его хотеть просто выпрыгнуть из своего же тела. От самого себя тошнило: Юнги снова отличился как хреновый партнер, и теперь топил себя самого в чувстве самоуничижения с перемешку с безграничной виной, смотря на дрожащее тело своего партнера, спрятанное под пледом — единственной вещью, что казалась теплой в этой квартире. Даже в одиночестве Чонгук плакал тихо, даже слишком тихо — остаток прошлого, из-за которого он каждый раз прятался в темноте, как маленький мышонок, чтобы его никто не услышал и не нашел. И старший знал это, видел и чувствовал: что-то разбитое и плохо заклеенное всегда было в Чонгуке, несмотря на его слепую открытость и любовь к этому миру. Он был словно заново склеенная хрустальная ваза, что пропускала солнечные лучи незатейливыми бликами, ни на что не похожими. Раненый, но все равно чрезмерно красивый в своей чувствительности и неидеальности. Как можно было поступить по-скотски с этим ангелом во плоти? Дрожащие ладони сжались в кулаки, когда из горла не вышло ни единого звука. Опустив голову, он пытался собрать все свои мысли воедино и перестать нервничать хотя бы на секунду. Он чувствовал себя ужасно жалко: ему всегда не хватало смелости на то, чтобы быть тем, кто открывается и говорит о проблеме первым, эта позиция всегда была закреплена за Чонгуком, который расшибался ради поиска общего решения. Он старался, несмотря на колючие иглы, которыми Юнги мог обрасти и несмотря на то, как больно было ему. Почему-то Юнги осознал это только сейчас — понял, что на самом деле никогда не был сильным, ни ради самого себя, ни ради Гука. Убегать от проблем было очень привлекательным решением каждый раз, как и сваливать всю основную работу в отношениях на младшего. Как ты удобно устроился, Мин Юнги. Сколько еще ты будешь таким козлом? Мысль неудобно засела болью в висках, утяжеляя голову. Сейчас Мин понимал, насколько сильно на самом деле он облажался, и впервые в своей жизни, он замер и отпустил желание убежать снова, ведь больше этого он себе не простит. Прохладный воздух прорезал горло с глубоким вдохом, и, приготовившись быть разбитым вдребезги, он двинулся к кровати, чтобы аккуратно сесть на самый ее край, не задевая чувствительное тело. — Гук… — начал Юнги, чувствуя, как в страхе и неверии замерло тело, укрытое в одеяло с головой. Сердце сжалось в клетке разочарования в самом себе, ведь младший уже даже и не ждал, что он подойдет. — Чонгук-и, пожалуйста, мы можем поговорить? — Хён… — голос младшего отчаянно сорвался на шепот, затихая сразу же за прилившим к щекам непонятным стыдом. Он аккуратно высунул голову из-под покрывала, уставившись на темноволосого с легким недоумением и тихо затаившейся между мокрыми треугольниками ресниц надеждой. Юнги мог видеть, как потемневшие карие глаза медленно возвращали звёздный блеск. Между ними ненадолго зависло молчание. Они рассматривали друг друга, будто бы они встретились впервые — пришедший первым Юнги для Чонгука был чем-то вроде второго пришествия, а сам Мин медленно разбивался об эту слабую, но до боли любимую сторону Чона. Эти крохи надежды и всепрощения в чужих глазах тонкими лезвиями гравировали сердце, заставляли глаза покрыться тонкой мокрой пленкой, а горло — пересохнуть в отсутствии нужных слов. Что люди обычно говорят в такие моменты? Из головы вылетело все, что он когда-то знал. — Гук-и, я могу тебя обнять сейчас? — задушенный хрип вырвался откуда-то из глубин груди. Его руки снова дрожали и чесались от внутреннего желания подержать его любовь у своей груди, утешить и много-много раз тихо извиниться. Пальцы неосознанно сжали одеяло и собственные джинсы, движение почти лихорадочное — ему казалось, что его тело сгорит, если он сейчас не коснется Чона и не сделает что-либо, чтобы ему стало легче. Чонгуку же второй раз говорить не надо — секунда, и теплый кокон прижался к торсу Юнги с тихим всхлипом, разрывая старшего на части. Боль стала общей, и единственное успокоение можно было найти только друг в друге. Крепкие, венистые руки обхватили чувствительное, уставшее тело и прижали к себе до невозможности крепко. Кисти прошлись по спине медленными кругами, разнося слабое тепло по поверхности кожи. Линия позвоночника дрожала под его пальцами, а тихие, вымученные звуки ударялись о грудь, стреляя в самую глубину. С губ Юнги сорвался какой-то судорожный, но облегченный вздох, который взъерошил мягкие волосы младшего и который заставил его прижаться только сильнее, растворяясь во внезапной нежности. Эти же губы начали оставлять медленные, немного отчаянные поцелуи на макушке, слушая чужое сбитое дыхание. Как у него вообще язык повернулся гаркнуть на Чонгука? — Прости меня, Гук-а, — шепот коснулся чувствительного уха, поднимая волоски на затылке и слабую дрожь по телу от внезапной интимности. Помимо тихого голоса Юнги, что был пронизан виной и долей презрения к самому себе, он почувствовал, как чужие руки извинительно огладили его коротко стриженный затылок. Глаза прикрылись от удовольствия, когда ноющая головная боль начала медленно стихать вместе с болью душевной. И ничего больше, кроме родного тепла, ему и не надо было. Он слабо улыбнулся, и только прошептал: — Ничего страшного, хён… Сердце Юнги снова ухнуло куда-то под плинтус, потому что в том-то и дело, что это было чем-то страшным, очень страшным. Страшен был как Юнги в своем раздражении, так и чрезмерно прощающий ему все грехи Чонгук. Мин прекрасно знал, что его ненависть в мир была настолько страшна, как и ненависть к себе в черную полосу его жизни. Иногда это было настолько разрушающе, что весь свет потухал, все двери захлопывались, и он оставался беспомощно в темноте и презрении своего собственного разума. В эти трудные часы, только младший, его милый младший, мог хоть немного его разбудить своим светом, послужить указателем к долгожданному выходу, даже если ему прилетало по шапке. Как у него хватало делать это каждый раз? Насколько он был сильным в своем прощении и любви? А чем отплатил он? Юнги вместо того, чтобы отражать этот свет и помогать Чонгуку, собственноручно тушил его. — Нет, не говори так. Я виноват, и только я, и это не «ничего страшного», — начало было немного резким, даже слишком отчаянным, чем Юнги хотел показать. Он прикрыл глаза и снова уткнулся губами в нежную макушку, виновато мурча, позволив себе быть откровенным, — я ранил тебя, незаслуженно и несправедливо, как в прошлом, так и в этот раз, и я виноват перед тобой. Ты должен злиться на меня, а не прощать это так легко. — Хён, — Чонгук шептал со слабой улыбкой и с каким-то облегчением, и его внутренний свет снова протиснулся сквозь кожу после того, как встретил слабую вспышку искренности темноволосого. Он уткнулся ему куда-то в ключицу, а его руки медленно вырвались из одеяльного кокона и оплели его талию, сжимая с болезненной нежностью. Юнги млел от этого, потому что только Гук так умел: он виде его насквозь, а касался так близко и интимно, как будто его руки ласкали саму душу. — Ты же знаешь, что я не умею нормально злиться, я только плачу. — Плакса мой, — теплый смех ударился куда-то о Чонгукову шею, но руки сжали младшего только сильнее, с невыносимым желанием укрыть гиперчувствительного парня от любых бед. Его сердце гулко забилось, когда он позволил себе оставить на чужой шее легкий, бережный поцелуй. — Я все еще прошу тебя простить меня, пожалуйста. — Мх, — мяукнул Гук на оставленное на чувствительной шее прикосновение: его дыхание немного сбилось, когда он прошептал в ответ, — ты же знаешь, что я не могу не простить тебя, несмотря на то, что мне было больно от того, как ты сорвался на меня…– он вздохнул, скользя губами по мягкой щеке, оставляя череду ласковых чмоков. — Тем более, ты пришел поговорить. Первый. Горжусь тобой. — невесомый поцелуй в губы. — Ты достоин гораздо большего, чем моё мудацкое поведение, крольчонок, — короткое прикосновение губ ко лбу вкупе с теплыми, искренними словами, казалось, заставило Чонгука засиять еще сильнее. Он только кивнул ему в ответ, целуя куда-то в линию челюсти. А Юнги продолжал тихо, бархатисто урчать, — может быть, я могу как-то загладить свою вину? Чем угодно, только скажи. Младший не был уверен, было ли это каким-либо намеком, но у него, в любом случае, не было никаких физических или эмоциональных сил для чего-либо интенсивного. С тихим вздохом его голова упала к старшему на плечо, пока пальцы успокаивающе скользили по чужим ребрам. Он действительно слишком устал, потому что все часы до прихода Юнги домой безбожно себя накручивал и пытался выяснить, что сделал не так. Поэтому, он помотал головой, сжал темноволосого в объятиях и приластился к нему, как котенок. — Просто полежи со мной, — это всё, что было сказано младшим, который уже скручивался в маленьких комочек у Мина на груди. Юнги не был многословен, уловив перенапряжение в голосе своего возлюбленного моментально — так он звучал только тогда, когда его придавливали собственные мысли, и за это старший почувствовал очередной укол вины. Поэтому, подгребая Гука под шеей и под коленями, он медленно сдвинул его к середине кровати, после сгребая его в охапку, накрывая их обоих пледом. Этот маленький момент был чрезвычайно необходим для них обоих, ведь в нем было больше интимности, чем в соприкосновении голых тел. Гораздо больше — здесь они соприкасались, отбросив своё эго ради другого, открыв больное и чувствительное, чтобы одно сердце подлечило другое. У каждого из них было что-то сильное и теплое, чтобы восстановить потрепанные раны партнера, и для этого даже не нужно было лишних разговоров. Достаточно было просто лежать в руках друг друга, сердце к сердцу, душа к душе, окутывая их тела щемящей сердце нежностью. — Я люблю тебя, — Юнги украл несколько поцелуев, таких легких и почти детских, но в то же время проносящих крупную дрожь по телу. Младший не отвечал слишком бойко из-за утомленности, но его руки цеплялись за футболку, как за последний островок спокойствия. — Так сильно люблю тебя, — Юнги отступил, оставляя чужие щеки и губы в покое, и аккуратно поглаживал его спину и затылок, тихо промурлыкивая нежные слова. — Я тоже тебя люблю, хён, — прошептал Чонгук сонно, уставше. Тело медленно размякало, но ладони все равно потянулись, чтобы аккуратно переплести их пальцы. Теплое дыхание щекотало кожу, а глаза медленно закрылись, чтобы принести внутреннюю гармонию и спокойствие обратно в тело, что было слишком долго в напряжении. Юнги лишь хмыкнул, утомленно улыбаясь размеренным вздохам парня — для него самого этот короткий момент обличения души стал энергозатратным. Может это потому, что он открывался так впервые? После какого-то времени, тело младшего обмякло в руках, наконец-то сдавшись сну, а Мину не спалось. Он чувствовал себя личной охраной, следящей за каждым стуком сердца своего дорогого человека, за каждым глубоким его вздохом и трепетом ресниц. Пальцы его остановились, боясь потревожить чуткий сон, и, кажется, само время вокруг них замерло — единственным свидетелем того, что жизнь продолжается, был тихий осенний дождь, тарабанящий по окну и глухой звук ши об асфальт где-то там, внизу. Он больше не думал ни о чем, кроме любимого в своих руках, и с этого момента их дом снова начал оживать и теплеть. Здесь, в уютном коконе квартиры, когда все проблемы отступили назад, оставив только их самих, Мин чувствовал себя безопасно. Тихо пророкотав пару слов любви от внутреннего прилива нежности, он поцеловал Чона в лоб и закрыл глаза. Юнги будет держать его, пока он не проснётся.