Сердце, бьющееся впустую

      Им по пять лет.       Утро в Красном замке выдалось прохладным, отчего каменные плиты внутреннего двора продолжали хранить ночную свежесть. В этом тихом уголке, спрятанном от глаз придворных, двое маленьких детей сидели рядом, деля между собой кусок сладкого пирога, стащенного с кухни. Рейнира ела аккуратно, но быстро, словно опасаясь, что её часть отберут. Крошки осели на её губах, но она не обращала на них внимания. Весь её мир был там, в словах, которые она с жаром излагала, пока сама заворожённо смотрела на собеседника.       — И тогда дракон спикировал прямо на высокую башню, — она взмахнула рукой, едва не выронив пирог. — А пламя было таким яростным, что камни стали плавиться, как снег на солнце!       Эйгон слушал вполуха, болтая ногами и ковыряя носком сапога щель между плитами. Потом он фыркнул:       — Ты всё выдумываешь.       — Ничего не выдумываю! — вспыхнула она, резко повернувшись к нему. — Просто ты скучный и не умеешь представлять.       Обиженно насупившись, он словно в отместку откусил кусок пирога размером с пол-листа:       — Я умею. Просто мои драконы — настоящие, а не такие глупые, как твои сказки.       — Мои не глупые! — Рейнира толкнула его в плечо. Он ответил ещё более сильным толчком. Через мгновение между ними уже разгоралась настоящая потасовка: глухие толчки, детское сопение, неуклюжие попытки сохранить равновесие. И посреди всего этого — пирог, неловко выскользнувший из рук и глухо шлёпнувшийся на каменные плиты.       Они оба замерли. Несколько секунд смотрели на испачканный кусок, потом переглянулись и одновременно прыснули от смеха.       — Теперь нас накажут, — сказала Рейнира, но в её голосе не было ни капли страха.       — Значит, ты виновата, — тут же ответил Эйгон, широко улыбаясь.       — Нет, ты!       — Нет, ты!       И снова толчок. Уже почти играючи.              Где-то вдали раздались шаги слуг, и дети инстинктивно притихли, пригнувшись, будто это могло их спрятать. Рейнира быстро схватила оставшиеся крошки, а Эйгон оглянулся, прижав палец к губам. На мгновение они переглянулись и радостно улыбнулись друг другу. И в этот короткий миг в них не было ни соперничества, ни будущей вражды, только детская радость от маленького преступления, которое они совершили вместе.       Им по двенадцать.       Рейнира смотрела на своё отражение. Платье, сшитое из тяжёлого бархата цвета крови, струилось по фигуре, словно застывшее пламя. Оно было холодным на ощупь, но в глубоких складках, там, где свет ложился иначе, вспыхивали багряные отблески — точно под тёмной поверхностью тлел уголёк. Тонкие алые нити, пронизывающие узор, казались прожилками истинного огня, шептали о страсти, скрытой под благородной сдержанностью, которую от неё ожидали. В её взгляде вспыхнул лёгкий огонёк, но не тот тяжёлый, властный, к которому привыкли придворные, а живой, почти дерзкий.              Рейнира грациозно повернулась перед зеркалом, позволяя платью лечь иначе, и в этом движении была доля кокетства. Чуть склонив голову и прищурившись, она будто заранее примеряла на себя чужие взгляды, читала их мысли и насмешливо улыбалась.       Дверь в покои тихо приоткрылась, и Рейнира обернулась, обращая своё внимание на проскользнувшего внутрь Эйгона. Он остановился, прислонившись плечом к косяку, и склонил голову набок, разглядывая сестру с ленивым любопытством.       — Ты… — начал он, но слова повисли, так и не обретя формы.       Его взгляд снова остановился на платье — слишком ярком, слишком смелом для их возраста, и оттого ещё более притягательном. Он нахмурился едва заметно, сам не понимая, что именно чувствует: удивление, раздражение или что-то иное, более сложное и непривычное.       — Тебя ищут, дорогая сестрица, — наконец сказал он, будто это было единственное, ради чего он пришёл.       Но не уходил. Его глаза задержались на ней дольше, чем следовало бы, и в этом взгляде мелькнуло что-то почти растерянное — словно он вдруг увидел в ней нечто непривычное, ускользающее от прежнего простого слова «сестра».       Рейнира уловила эту паузу почти сразу. Не глазами даже, а каким-то внутренним чутьём. Его взгляд замер — слишком долгий, слишком внимательный — и это было… новое. Она не спешила оборачиваться. Лишь чуть приподняла подбородок, предоставляя зеркалу вести диалог вместо неё, и в её глазах отразилась искорка понимания.       — Вот как… — протянула она тихо, с лёгкой усмешкой, всё ещё глядя на него через отражение. — Ты смотришь так, будто пытаешься меня разгадать.       Теперь она повернулась, точно рассчитывая момент. Платье мягко шевельнулось, и она чуть склонила голову, изучая его уже в открытую.              — Или, — добавила она, прищурившись, — будто впервые заметил.       Уголки её губ дрогнули, и она шагнула ближе, совсем немного, сохраняя, впрочем, небольшую дистанцию.       — Неужели я стала такой интересной? — её голос стал тише, но в нём звучала явная насмешка, тёплая и живая.       Рейнира выдержала короткую паузу, давая ему возможность смутиться, а затем сама же её нарушила лёгким смешком:       — Осторожнее, братец. Ещё немного — и я решу, будто ты задумал что-то куда более серьёзное, чем просто прийти и сказать, что меня ищут.       И, отступая на шаг назад, она уже не скрывала улыбки; ей явно нравилось, как легко он теряет привычную уверенность. ***       Эйгон заворожённо смотрел на Рейниру. Его взгляд ласково задерживался на каждой детали: как ветер играет с прядями её волос, как солнечный свет ложится на её лицо, как спокойно и уверенно она держится, будто рождена быть в центре любого внимания. Он пытался сосредоточиться на происходящем: на копьях, на рыцарях, но снова и снова возвращался к ней. Это почти раздражало: почему именно она? Почему сейчас? Внутри поднималась странная смесь восхищения, зависти, чего-то более тёмного и тревожного, чему он не спешил давать имя.       Каждый раз, когда Рейнира чуть поворачивала голову, ему казалось, что она вот-вот заметит его взгляд. И тогда он резко отводил глаза лишь затем, чтобы через мгновение снова искать её в толпе, как будто это уже не выбор, а необходимость. Он очень хотел подъехать к ней на своей лошади, чтобы получить долгожданный венок, сплетённый из живых цветов, ещё хранивших утреннюю росу, но его опередил принц Деймон Таргариен, который остановил коня, натянув поводья, и замер прямо перед трибуной, где стояла его сестра. Он окинул её дерзким, насмешливым взглядом, а затем произнёс:       — Прекрасная леди, не подарите ли вы своему рыцарю венок в знак благосклонности?       Эйгону хотелось исчезнуть, раствориться в шуме толпы, в пыли ристалища, в самом воздухе, лишь бы не видеть этого мгновения.       Рука сестры, всё ещё слегка дрожавшая, потянулась к Деймону Таргариену. На мгновение её пальцы замерли в воздухе, словно она могла ещё отступить, вернуть всё назад, сделать иной выбор, но она не отступила. Лёгкое, невесомое движение, и венок оказался в его руках. И в этом жесте было то, чего Эйгон так не хотел видеть. Там было признание.       Им по шестнадцать.       Эйгон не хотел признавать, что ревность засела у него под кожей, выжигая всё изнутри. Его раздражало, что сестра смотрела на Деймона слишком внимательно, слишком живо. Словно в нём было что-то, чего не было в самом Эйгоне. Это было нелепо.       Он отводил глаза, делал вид, что ему всё равно, но раз за разом невольно возвращался к её лицу. К этому едва заметному наклону головы, к тому, как её губы трогала почти улыбка. С ним она такой не была.       Эйгона раздражало то, как Деймон улыбался его сестре: небрежно, почти лениво, словно это было чем-то само собой разумеющимся. Он наклонился к её уху слишком близко и прошептал что-то, отчего она едва заметно склонила голову в ответ. В этом жесте было слишком много доверия. Слишком много того, чего не должно было быть. Эйгон решился на отчаянный шаг, когда послал сестре записку от лица Деймона, чтобы сестра явилась в башню для тайной встречи. Сестра пришла в условленное место, когда сумерки уже окончательно стёрли границы между днём и ночью. Эйгон заметил Рейниру не сразу. На ней была чужая одежда, простая и грубая: тёмный камзол, потёртые штаны и сапоги, слишком жёсткие для её привычной походки. Волосы она спрятала под шапкой, туго убрав их, чтобы ни одна серебристая прядь не выдала её. В полумраке её легко было принять за юного пажа или оруженосца. На мгновение в Эйгоне вспыхнуло торжество от самого факта, что план сработал и его любимая сестрёнка пришла. Несмотря ни на что, несмотря на риск, она всё же откликнулась на зов «Деймона». Это льстило, кололо и злило одновременно, но данное чувство почти сразу сменилось другим, более острым и неожиданным.       Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. В чужой одежде, со спрятанными волосами, она казалась меньше, уязвимее… и в то же время опаснее. Не принцесса, чьим предназначением было скоро выйти замуж, а человек, который рискнул прийти один в темноту по сомнительной записке.       И именно это выбивало его из равновесия. В груди неприятно сжалось от того факта, что она пришла именно по зову Деймона.       — Эйгон? Зачем ты обманул меня? — слова прозвучали ровно, почти спокойно. Но это спокойствие было обманчивым. Под ним скрывалось разочарование, тяжёлое и глухое. Не вспышка гнева, а чувство, от которого не защититься.       Её пальцы медленно сжались в складках чужого камзола, будто она только сейчас вспомнила, во что одета и зачем пришла. И это осознание лишь сильнее ударило по ней:       — Ты знал, что я приду, — добавила она уже тише, почти шёпотом. — Знал… и всё равно сделал это.       Она смотрела прямо на него, не отводя глаз, и в этом взгляде было куда больше, чем упрёк. Там было доверие, которое только что сломали.       Им по тридцать три года.       Зал утопает в тёплом свете. Музыка звучит мягко, словно сама боится нарушить хрупкое равновесие. Серебро и золото сверкают на столах, вино льётся свободно, всё выглядит как праздник. Почти. Эйгон сидит чуть в сторонке, с горечью и обидой смотря на Рейниру. Рядом с сестрой сидит Деймон Таргариен, и между ними нет ни напряжения, ни игры. Он что-то говорит ей на ухо, и она легко толкает его изящным кулачком в плечо, будто это жест, отработанный годами. Их близость не показная. Она естественная, почти незаметная, и именно поэтому её невозможно игнорировать.       Эйгон смотрит дольше, чем собирался. В груди появляется странное, тянущее чувство, не имеющее чёткого имени. Ему больно оттого, что рядом с ней сидит не он, а другой и что с ним она такая живая, свободная, уверенная. Он делает глоток вина, на этот раз медленно, будто пробуя вкус. Улыбается кому-то напротив, отвечает на шутку и снова почти незаметно возвращается взглядом к ним. Эйгон не может передать словами, как сжалось его сердце, когда он узнал, что его сестрёнка сбежала с Деймоном на Драконий камень, где они тайно обвенчались. Никто не знает, как Эйгон плакал по ночам, как разбивал кулаки в кровь, лишь бы не чувствовать ту боль, разъедающую его от мысли, что к его Рейнире прикасается кто-то, кроме него. Он наклоняется вперёд, чуть опираясь локтем о стол, и произносит:       — Рейнира.       Её имя почти теряется в шуме, но она слышит. Всегда слышит, когда это он. Она поворачивается к нему: взгляд ясный, без настороженности. Эйгон задерживает паузу на долю секунды дольше, чем нужно, будто проверяя, не передумает ли.       — Когда будет возможность… — он чуть улыбается, но в этой улыбке больше привычки, чем лёгкости, — поговорим?       Не вопрос — и не совсем утверждение. Скорее осторожный мост, который можно принять или не заметить. Он не смотрит на Деймона, хотя чувствует его присутствие слишком отчётливо. Вместо этого держит взгляд на Рейнире, будто всё остальное сейчас не имеет значения.       Она внимательно смотрит на его лицо, а потом чуть тише произносит:       — Хорошо, братец.       Они встречаются в старой, заброшенной башне, где окна узкие, как бойницы, и ветер всегда чуть холоднее, чем в остальном замке. В этом месте нет ни слуг, ни огней; только редкие факелы и лунный свет, который ложится на камень бледными полосами. Здесь тише, чем нужно, и от этого собственные мысли звучат громче.       Эйгон первым нарушает тишину:       — Ты счастлива? — вопрос звучит ровно, почти спокойно. Но в нём нет праздного интереса, только прямая, почти болезненная честность. Эйгон молится о том, чтобы она не слышала, как сильно бьётся его сердце.       Рейнира не отвечает сразу. Она делает ещё шаг, останавливается рядом, но не слишком близко.       — Да, — говорит она наконец, слегка улыбаясь. — Я всегда любила только Деймона. Всегда хотела гореть с ним.       Эйгон закрывает глаза. Ему настолько больно, что он даже не может дышать. Просто хочется исчезнуть, раствориться, но только не быть здесь. Не быть рядом с человеком, которого любишь до безумия, но не можешь к нему прикоснуться и вынужден молча наблюдать за её счастьем с другим.       Эйгон вздрагивает, когда пальцы Рейниры касаются его руки. Он открывает глаза и встречается с сестрой взглядом, и в этом прикосновении нет жалости. Только тихое, почти упрямое желание быть рядом. Хотя бы на мгновение, которое ничего не меняет и всё же значит больше, чем должно.       Эйгон улыбается. Ему впервые становится легко.