Сломоное крыло

Произошло всё быстро. Так же быстро, как потом будут лететь пули в сторону моего народа. Я слушала, как неведомые существа поют. Это было прекрасно, и они были прекрасны. Вокруг них был ареол света, не ослепительного, а притягательного. Они пели про что-то хорошее. Я не понимала слов, но чувствовала,нет, я знала, что они поют про что-то светлое. Они ждали меня, я хотела к ним. Казалось, что вокруг ни единой проблемы. Я жаждала полностью погрузиться в этот восхитительный момент, но что-то не давало покоя: ощущение, что тебя кто-то держит морально, что что-то я упустила. Мне хотелось навсегда остаться тут. Так светло и тепло, как будто душу грели изнутри. Обжигающая боль, которую я чувствовала, кажется, несколько столетий назад, осталась вне этого момента. Вдруг всё вмиг стало тихо. Постепенно сознание начало приходить в обычное состояние. Прекрасные существа медленно растворялись во тьме. Я хотела двинуться, закричать, чтобы они не покидали меня, но совершить всё это по какой-то причине не могла. Тело будто окоченело и не хотело поддаваться приказам. Да и было ли у меня вообще тело? Тишину прорезала немецкая речь. Я скривилась внутренне, до чего красиво и отвратительно одновременно она звучала. Мозг постепенно начал приходить в себя, и помимо немецкого монотонного и неразборчивого диалога я услышала шаги. Кто-то ходил возле меня по кругу. Тяжелые ботинки отдавались глухим эхом по бетонному, да, точно бетонному, судя по холоду, исходящему от пола. А может, он был покрыт железными листами? Мысли неразборчиво плыли в голове, не получалось толком ухватиться хоть за одну. Я попыталась сконцентрироваться. О чем я думала? Пол, бетон, как голова болит, вот бы лечь на что-то мягкое. Я вспомнила свою кровать дома. В детстве она казалась жёсткой, тонкий матрас, под ним чувствовалась доска. Как бы я хотела сейчас на ней полежать. И как я могла о ней плохо думать? Моя кроватка ждёт меня дома. Дома. Дома. Точно, дом. Мама, она тоже ждёт, сидит, наверное, на кухне и грустит. Я ей что-то обещала. Что-то… Я зачем-то ушла из дома, я что-то должна была сделать. Я попыталась ещё сильнее напрячь мозг. Мама, мама. Я ей обещала. Но что? Я опять отвлеклась и, бросив затею что-то вспомнить, снова прислушалась. Пряжки на ботинках неприятно лязгали. Где-то я слышала этот звук. Надо тоже вспомнить, хотя я забуду и про это. Мысли неприятно цеплялись и перетекали друг в друга. Хотелось с разбегу стукнуться головой о стену, чтобы этот бессвязный шум стих. Повыкалывать глаза и вычерпать мозг гнутой ложкой. Точно, глаза, я же могу видеть. Я попыталась напрячь всё тело, чтобы их открыть. Пыталась раза три или пять. А что сначала идёт? Три или пять? А семь после чего? Голова раскалывалась. Вдруг резко меня подняли. Зачем они так? Я и так еле соображаю, а теперь ещё и заставляют вставать. Ноги, ого, до этого момента я их не чувствовала. Человек, который меня поднял, понял, что я самостоятельно стою, уже хотел меня полностью отпустить, но я пошатнулась. Он что-то рявкнул на немецком и швырнул меня, кажется, на стул. Я опять скривилась. Точно, немцы. Какой прекрасный и ужасный язык одновременно. Почему ужасный? Я попыталась найти ответ на этот вопрос. Ну, он грубо звучит. И всё? Нет, это не может быть причиной моего отвращения. И тут меня будто резко в холодную воду окунули, а потом скрутили и чайник засунули. Война. Воспоминания хлынули волной: взрывы, взрывы, взрывы, сплошные взрывы. Ваня, точно Ванечка. Нога, перебинтовать. Где моя аптечка? Я судорожно попыталась её найти, но руки были вроде связаны. Или у меня их нет? Я попыталась вспомнить, не отрывало ли мне руки. Ну вроде нет, я бы тогда не ползла бы к Ванечки. Ногами я бы его не забинтовала. Я усмехнулась своей несмешной шутке. Что-то неприятное и немного колючее коснулось моей верхней губы. Я попыталась снова открыть глаза, на этот раз успешно. Но перед собой увидела только темноту. Повязка. Сволочи, ещё и глаза мне завязали. И ещё так неаккуратно. Кто, мать вашу, завязывал это? Руки бы ему оторвать. Я вспомнила опять свою плохую шутку про перевязывание ногами.Ладно, с этого нельзя смеяться, но я опять усмехнулась. Чёрт с ней, с ухмылкой. А может, я больна? Что вообще произошло? Я снова услышала немецкую речь. Говорили они шёпотом, я не могла разобрать. Говорили бы они чуть громче, ощущение, что вата в ушах. Вата, вата, вата… Точно, вата, где моя аптечка? Я опять попыталась покрутиться и обнаружила, что ноги в области колен тоже связаны. Ну вот, сволочи. В мозгу опять всплыла картинка, как я ногами бинтую Ванечку. Ну что такое? Я не выдержала и тихо посмеялась. Потом опять последовал шёпот. Ну черти вы немецкие, вы связки сорвали, пока «хай Гитлер» кричали? По-адекватному говорить не можете? Тут эту несчастную повязку с меня стянули. Ну хотя бы предупредили, свет хоть и не яркий все равно неприятно защипал глаза. Тут ещё одна мысль: что моё положение совсем не смешное и что будет дальше неизвестно. Игнорировать. Главное игнорировать страх. Так лучше. Шутки нужны, шутки. Последовала другая мысль, что я как ребёнок избегаю реальности. Нужно принимать. Мне говорили: с войной ты начинаешь ценить жизнь. Почему-то у меня наоборот, я потеряла значимость жизни. Всё стало проще и не значимым. Если бы я воспринимала всерьёз, я бы сошла с ума. Это неправильно, наверное. Я же должна служить, я должна помогать. Хотя я что? Не помогала? Не служила? Я делаю свою работу и делала бы и сейчас, если бы не была связанной в каком-то подвале или что это. Я огляделась. Слишком хорошо обустроено для подвала. Я посмотрела на пол, да, это бетон. Пытаясь игнорировать присутствующих: может, если сочтут за ненормальную, просто расстреляют и не будут мучить. Всё-таки я вправду веду себя как ребёнок. Пора взрослеть. Именно тогда, когда тебя, возможно, расстреляют через пару дней. Самое время. Я опять усмехнулась. Эти опять зашептались, но в этот раз я смогла уловить суть: — Ich glaube, sie ist völlig verrückt. (По-моему, она точно сумасшедшая.) — Denke nicht. (Не думаю.) Не думает он. Заметно. Двое мужчин в тёмной немецкой форме смотрели на меня. Один сидел за столом напротив меня, другой же облокачивался на этот стол. — Versteht sie uns? (Она нас понимает?) — спросил тот, который облокачивался на стол. Я попыталась никак не измениться в лице, чтобы не вызвать подозрения. — Denke nicht. Он вообще думать похоже не умеет. На этот раз у меня получилось сдержать усмешку. Тот, кто задал вопрос, подошёл ко мне и на ломаном русском спросил: — Ты понимать нас? Понимать, понимать… Как они смеют пытаться говорить на русском, уроды. Я попыталась сделать более непринуждённый вид и чётко ответила: — Нет. Пусть хоть услышат чёткую русскую речь, хотя что им от одного слова. Он схватил меня сзади за волосы, и я ощутила, насколько они грязные. Вот бы сейчас нормально искупаться. Он потянул мою голову назад, наклонился к моему лицу и зло прошипел: — Wage es ja nicht, unhöflich zu mir zu sein, Schlampe.(Не смей мне грубить, сука.) Я сделала испуганный и непонимающий вид. Я поняла, почему я не пугаюсь по-настоящему: я не боюсь умереть, я этого хочу даже. А можно ли этого хотеть? Ну, вроде бы за такие мысли не садят. Опять мысли полетели. Нужно собраться. Может, на последок удастся над ними поиздеваться? Было бы славно. — Sind Sie Arzt? (Ты врач?) — резко спросил он, тыкая своим худым пальцем в нашивку красного креста на моём плече. Точно, я же врач. Не просто медсестра, а врач. Меня брала гордость, но толку мне от этого звания? Всё равно определили в обычные медсёстры. Мне стало грустно. Я вспомнила, как мечтала стать лучшим хирургом. Чёртова война, чёртовы немцы и фашисты, чёртова судьба, если она существует. Подняв взгляд на немца, я кивнула. Сил на слова не было, да и не хотелось говорить. Из-за таких, как он, сломана моя жизнь и жизни миллионов людей, а я ещё должна ему что-то отвечать? Да пусть катится к чёртовой матушке. Наверное, он подумал, что я не поняла вопроса, судя по тому, как он нахмурил брови. Мои догадки подтвердились: он повернулся ко второму, спрашивая, как будет «врач» на русском. Получив ответ, он повернулся и повторил, но уже на русском, будто я не услышала, что сказал тот немец. Бестолочи. — Ты вратш? Он хоть одно предложение может произнести без ошибок? Бестолочь. Придётся всё-таки нормально ответить, а то этот цирк долго будет продолжаться. — Да. Нашла где хвастаться своими умениями. Но, может, это даст привилегий и они не поведут меня сразу на эшафот? Хотя смерть лучше, чем лечить немцев. Нет, нет, нет. Зачем я им об этом сказала? Бестолочь. Мысли опять пошли вразброс, опять хотелось стукнуться головой об стенку, не люблю чувство, когда приходит это желание. Хотя если бы я сказала «нет», как бы я объяснила повязку с красным крестом? Ладно, у меня не было вариантов, что ответить. Молчание — золото, которое я упустила. Точно, золото. Мамины серёжки. Дура, дура. Они остались в моём ящике в окопе. Все документы, одежда, всё моё. Сука. Как я теперь без документов? Стало так досадно, но, поняв, что для расстрела документы не нужны, я огорчённо вздохнула. Почему всё так происходит? Ничего в мою пользу. Немец опять повернулся к тому, который сидел за столом. Слишком уж важно он сидел, сложив пальцы домиком, и хмуря брови. Ради чего этот цирк? Ради меня одной? Странно, хотя какая уже разница. Немец за столом кивнул, и второй опустился возле меня, перерезая верёвку на моих ногах. Поднявшись назад, он резко дёрнул меня под плечо и повёл из комнаты. Я обернулась, чтобы посмотреть на бичёвку, которая валялась на полу. Дорогая, наверное. Зачем они используют такую? Тот что-то грубо сказал на немецком, я не слушала. Мне было уже всё равно. Понимание происходящего начало накатывать, и даже становилось страшно. Мозг метался между страхом и безразличием. Всего два исхода: либо на расстрел, либо в медперсонал. И то и то одинаково плохо, но смерть хотя бы один раз произойдёт, а лечить надо будет много. Ноги не слушались. Я, кажется, разучилась ходить. Интересно, сколько я пролежала без сознания? Немец меня постоянно подпихивал. Я хотела уже сказать, чтобы перестал, что я иду, куда ведут, чего пихаться, но понимала, что от этих слов может стать хуже.