Стоп-кран

Электричка шла сквозь ночь уже почти час. За окнами давно исчезли огни города, потом пропали и маленькие станции с одним перроном, и теперь за стеклом мелькали только редкие дома с жёлтыми окнами да бесконечные сосны, которые казались чёрными свечами на фоне неба. Рельсы мерно стучали, вагон покачивало, и этот ритм убаюкивал. В вагоне было почти пусто. В дальнем конце дремал мужчина в помятом костюме, его галстук съехал набок, а голова то и дело падала на грудь. У двери сидела старушка с огромной сумкой на коленях и смотрела в одну точку мутными глазами. Парень в капюшоне слушал музыку и тихо отбивал ритм носком кроссовки. Воздух в вагоне был тёплым, пахло пылью и старым пластиком сидений. В самом конце вагона, у окна, сидели две девушки. Они не разговаривали. Такина держалась прямо. Слишком прямо, как на экзамене. Спина не касалась спинки сиденья, ладони лежали на коленях, пальцы переплетены в замок. Она смотрела в окно, но не видела ни сосен, ни редких огней. Она видела другое. Складской ангар с бетонным полом, который холодил даже через подошвы ботинок. Блеск ножа под тусклой лампой. Своё собственное оцепенение, когда надо было выстрелить, а она не смогла. Рука не поднялась. Потому что Чисато была слишком близко. Фонарные столбы били по лицу жёлтыми вспышками. Такина не моргала. Чисато сидела рядом. Откинулась на спинку, расслабленно, почти лениво. Ноги скрестила, правую руку закинула за голову, а в левой крутила монетку. Десять иен. Монетка перекатывалась между пальцами с механической плавностью, и этот звук, лёгкий металлический шелест, был единственным, что нарушало тишину в их конце вагона. Сорок минут назад они вышли из штаба DA. Сорок минут назад Чисато в последний раз попыталась пошутить. Сорок минут назад Такина ответила «угу» и отвернулась к окну. С тех пор она не произнесла ни слова. Такина знала, что молчать глупо. Она знала, что Чисато не умеет читать мысли, хотя иногда казалось, что умеет. Знала, что если бы она сейчас просто сказала «извини», Чисато улыбнулась бы и спросила «за что?», и всё бы встало на свои места. Но она не говорила. Потому что не могла извиняться за то, что случилось. Она злилась. На себя. На Чисато. На курьера с ножом. На инструкции, которые требовали от ликорисов мгновенных решений, но не давали права на ошибку. Она должна была выстрелить. Не раздумывая. Не целясь. Просто выстрелить, в плечо, в руку, в ногу, куда угодно, только чтобы тот человек отвлёкся и отпустил Чисато. Но она замешкалась. Увидела, как близко лезвие к шее Чисато, как блестит сталь под тусклым светом, и её мозг выдал ошибку. Страх. Глупый, парализующий страх, которого не должно быть у агента DA. Курьер сбежал. Чисато осталась жива. Но Такина знала, что провал на её совести. Она краем глаза взглянула на Чисато. Та всё так же крутила монетку. Лицо спокойное, почти безмятежное. Но уголки губ опущены. Совсем чуть-чуть, на миллиметр, но Такина научилась читать эти микроскопические изменения. Чисато не улыбалась. Это пугало больше, чем если бы она кричала. «Она злится на меня, — подумала Такина. — И правильно. Я подвела её. Я подвела всех.»

***

Чисато крутила монетку и ждала. Она умела ждать, когда надо. На заданиях. В засадах. Но сейчас ждать было тяжелее всего, потому что она не знала, чего именно ждёт. «Она злится на себя, — думала Чисато. — Снова. Вечно. Она считает, что должна была выстрелить. Но если бы она выстрелила, то могла задеть меня. А я для неё важнее миссии. Она этого не понимает.» Чисато хотела сказать это вслух. Просто повернуться и сказать: «Эй, Такина, перестань себя жрать. Я жива. Ты жива. Всё остальное, кофеварка». Но она молчала, потому что боялась. Не врагов, их она не боялась никогда. Не смерти, к ней ликорис давно привыкли, она стала частью работы. Чисато боялась другого. Она боялась, что если сейчас начнёт говорить, Такина ответит односложно, как уже дважды отвечала на её попытки пошутить. И тогда тишина станет не просто тишиной. Она станет стеной. Стену из ледяного молчания не пробить монеткой. Как ни крути. Она сделала ещё одну попытку. Чисато перестала крутить монетку, зажала её между пальцев и повернулась к Такине. Свет вагона упал на её лицо, высветив родинку под глазом и лёгкую тень усталости, которую она обычно прятала за улыбкой. — Знаешь, а тот парень, курьер… у него кроссовки были ужасные. «Найк» прошлогодней коллекции. Кто вообще носит прошлогодние «Найки»? Только люди без чувства стиля. Такина не повернула головы. Её взгляд оставался приклеенным к окну, к соснам, которые превращались в размытые полосы за быстрым движением поезда. — Угу. Одно слово. Пустое. Оно упало между ними и не зажглось. Чисато сжала монетку так, что её край впился в ладонь. Боль была почти приятной. Она напоминала, что она всё ещё здесь, что она всё ещё пытается. — И шнурок у него развязался. Правый. С такими шнурками далеко не убежишь. Мог бы споткнуться. Жаль, что не споткнулся. — Угу. Чисато зажала монетку в кулаке и замолчала. Монетка больше не крутилась. Она лежала на раскрытой ладони, тускло поблёскивая под вагонным светом. Внутри Чисато что-то сжалось. Не обида. Не злость. Что-то другое, более липкое и тяжёлое. Страх. Тот самый страх, который она запретила себе чувствовать ещё в детской академии, когда инструкторы учили её, что ликорис не имеет права на слабость. Страх, что Такина уходит. Не физически, она сидела рядом, в полуметре, её плечо почти касалось плеча Чисато. Но её мысли, её тепло, её голос, всё это уплывало куда-то далеко, куда Чисато не могла дотянуться. Она не умела ждать. Не в такой тишине. Поезд дёрнулся. Колёса заскрежетали по рельсам с металлическим визгом, вагон качнуло вперёд, потом назад, и свет на секунду мигнул. Пассажиры заохали. Мужчина в костюме схватился за поручень, едва не свалившись с сиденья. Старушка проснулась и заворчала что-то про «разгильдяйство». Парень в капюшоне вытащил один наушник и уставился в окно. Поезд остановился. Между станциями. В чистом поле, где за окнами виднелись только чёрные силуэты сосен и далёкие огни одинокой фермы. Тишина стала другой, неестественной. Не было мерного стука колёс, только ветер шуршал за стеклом. Громкоговоритель проскрежетал, ожил с помехами и выдавил из себя записанный женский голос: — Уважаемые пассажиры, произошло экстренное торможение. Кто-то привёл в действие стоп-кран. Ожидайте отправления после выяснения обстоятельств. Приносим извинения за неудобства. Мужчина в костюме недовольно цокнул языком. Старушка покачала головой и сказала достаточно громко, чтобы услышали все: «Нынешняя молодёжь совсем берега потеряла». Парень вставил наушник обратно и отвернулся к стене. Такина тоже цокнула. Тихо, скорее себе под нос, но с той долей раздражения, которое копилось последние сорок минут. — Кому пришло в голову… вот же… — Мне. Такина повернулась. Чисато сидела всё так же, откинувшись на спинку, скрестив ноги. Но монетка исчезла. Её пальцы теперь лежали на коленях неподвижно, и вся она казалась странно застывшей, как фотография. Она смотрела прямо на Такину. В её глазах не было привычного беспечного блеска. Не было лукавства. Там была серьёзность, та самая, которую Такина видела всего дважды за всё время их знакомства. В первый раз, когда Чисато предлагала ей «нарушить правила, чтобы остаться собой». Во второй, на вышке, перед взрывом, когда время текло как патока. — Ты… — Такина не верила. Она смотрела на Чисато, на её спокойное лицо, и не могла поверить. — Ты с ума сошла?! — Возможно, — Чисато ответила ровно, без улыбки. — Нас оштрафуют. DA узнает. Это нарушение всех инструкций. Нас могут отстранить. Ты понимаешь? — Понимаю. Чисато говорила спокойно, но в её голосе дрожало что-то, чего Такина никогда раньше не слышала. Уязвимость. Неподдельная, непривычная для Чисато уязвимость, которую та обычно прятала за слоем шуток и беззаботности. — Ты не разговаривала со мной сорок минут, Такина. — Я… — Не перебивай. Пожалуйста. Чисато выдохнула. Медленно, глубоко, будто собиралась нырять. Свет в вагоне дрогнул, но не погас. — Сначала я думала, ты просто злишься. Я бы поняла. Я полезла без тебя, это было глупо. Я знаю. Но потом я поняла. Ты не злишься. Ты уходишь. В себя. В свою вину. В свои «я должна была». И я не знаю, как тебя оттуда вытащить. Она посмотрела в окно. На сосны. На огни далёкой фермы. — Я пошутила про кроссовки. Ты сказала «угу». Я сказала про шнурки, ты сказала «угу». Если бы я сказала, что здание горит, ты бы ответила «угу» и продолжила смотреть в окно. Такина открыла рот, но Чисато покачала головой. Жест был мягким, почти усталым. — Я не умею ждать. Ты знаешь. Поэтому, теперь ты здесь. Ты не можешь уйти в свои мысли, потому что мы застряли. И у тебя есть время меня выслушать. Она помолчала. Собралась. Её пальцы чуть сжались на коленях. — Ты боишься, что ошиблась на вышке? Что надо было стрелять не в детонатор, а в голову майора? Глупости. Ты спасла меня. Ты всегда меня спасаешь. А сегодня… сегодня я спасла себя сама. У него был нож, но у меня была скорость. И ты была рядом. Ты была моей страховкой. Моей тихой, вечно недовольной, но надёжной страховкой. — Чисато… — Дай закончить. Она взяла паузу. В вагоне было тихо. Поезд стоял неподвижно, и в этой неподвижности было что-то неправильное, почти сюрреалистическое. Даже ветер за окном, казалось, затих. — Я боюсь не врагов. Я боюсь не смерти. Я боюсь, что однажды мы перестанем разговаривать. Как сегодня. Как сейчас. Потому что если мы замолчим, я потеряю не напарника. Я потеряю тебя. А ты… ты моё исключение из всех правил. Она замолчала. Сказала. И стала ждать. Такина смотрела на неё. На опущенные плечи. На руки, которые больше не крутили монетку, а просто лежали на коленях, открытые, беззащитные. На лицо, с которого исчезла маска вечного веселья. В свете вагона Чисато выглядела младше, уставшей, более настоящей. И это почему-то больно ударило Такину под дых. Она поняла. Чисато не злилась. Чисато боялась. Так же, как боялась она сама. Просто они боялись разного. Такина боялась ошибиться и потерять Чисато физически. Чисато боялась отдалиться и потерять Такину душевно. Две стороны одной медали. Два способа любить одно и то же, диаметрально противоположные. — Ты идиотка, — наконец сказала Такина. Голос сорвался. Не от злости. От облегчения. От того, что ледяной ком в груди, который сковывал её последние часы, наконец начал таять. — Настоящая идиотка. Остановить поезд… из-за того, что я не отвечала на твои дурацкие шутки про обувь… — Особенно про шнурки, — тихо добавила Чисато. В её голосе появилась первая нотка тепла. Робкая, но настоящая. — В частности про шнурки. Ты могла просто сказать: «Такина, хватит молчать». Я бы… — Ты бы сказала «угу». Такина не выдержала. Короткий, всхлипывающий смех вырвался помимо воли. Он прозвучал громко в тишине вагона, и мужчина в костюме на секунду приоткрыл глаз, но тут же закрыл обратно. Старушка не шелохнулась. Парень в капюшоне даже не повернул головы. — Ладно, — сказала Такина, вытирая уголок глаза рукавом. — Ты права. Я виновата. Я молчала. И ты виновата, полезла без прикрытия. Мы обе виноваты. Договорились? Чисато подняла голову. В её глазах загоралась осторожная, ещё не до конца уверенная, но уже тёплая искра. Та самая, которая делала Чисато Чисато. — Договорились. — И больше никогда не тяни стоп-кран. — Не обещаю. — Чисато. Такина вздохнула. Тяжело, устало, но внутри что-то отогрелось. Как пальцы после долгого холода, когда они начинают болеть от возвращающегося тепла. Она посмотрела на Чисато. На растрёпанные волосы, выбившиеся из хвоста. На лёгкий румянец, выступивший от волнения. На губы, которые снова, впервые за сегодня, изогнулись в ту самую, чуть кривую, чуть нелепую, но абсолютно искреннюю улыбку. — Ты невыносима. — Ага. Но тебе это во мне и нравится. Девушка хотела возразить, хотела сказать что-то колкое, как обычно, но слова застряли в горле. Вместо этого она отвернулась к окну. Но теперь она не смотрела в пустоту. Она смотрела на отражение подруги в стекле. На то, как та расслаблялась, как плечи опускались, как исчезало напряжение, которое держало её последние часы. В отражении Чисато была другой. Мягче. Уязвимее. И от этого почему-то становилось теплее.

***

Громкоговоритель снова зашипел, прочистил горло статическими разрядами: — Уважаемые пассажиры, неисправность устранена. Поезд отправляется. Приносим извинения за задержку. Вагон дёрнулся, колёса заскрежетали по рельсам, и электричка медленно, с ленцой, начала набирать ход. Фонарные столбы снова замелькали за окном, отмеряя секунды жёлтыми вспышками. Знакомый стук колёс вернулся, и с ним вернулось ощущение нормальности. Чисато зевнула. Громко, по-детски, прикрывая рот ладонью. Её глаза слипались. — Устала? — спросила Такина. — Немного. Переживания. И стоп-кран дёргать, это вообще энергозатратно. — Ты его пальцем нажала. — Морально энергозатратно, — Чисато почесала нос. — Очень тяжело быть идиоткой, Такина. Такина не ответила. Но внутри что-то потеплело ещё сильнее. Чисато откинулась на спинку, потом, не спрашивая разрешения, медленно, осторожно положила голову на плечо Такины. Её волосы пахли дешёвым шампунем и ещё чем-то сладким, может быть, тем сиропом, который она добавляла в кофе. Такина замерла на секунду, тело напряглось по привычке, по старому рефлексу «никогда не расслабляйся». Но потом она очень аккуратно, будто боялась спугнуть птицу, наклонила свою голову так, они соприкоснулись. Поезд мерно покачивало. Где-то вдалеке прогудел встречный состав, и его свет на секунду залил вагон, выхватив из темноты спящего мужчину, неподвижную старушку, парня с наушниками. А потом снова стало темно, только жёлтые вспышки за окном. — Ты всё равно дура, — шепнула Такина в её волосы. — Ага, — сонно отозвалась Чисато. — Но ты же меня любишь. — Не говори за меня. — А я и не говорю. Ты сама это сказала. Своим смехом. Такина не нашлась, что ответить. И не стала искать. Потому что Чисато была права. Поезд нёс их сквозь ночь, и Чисато уже почти заснула, когда Такина услышала её последнюю, почти неразборчивую реплику, сказанную куда-то в ткань её куртки: — В следующий раз… если замолчишь… я потяну стоп-кран на самолёте. — Не смей. — Попробуй останови меня. Такина улыбнулась. В темноте вагона, которую никто не видел, она позволила себе улыбнуться. «Не остановлю, — подумала она. — И не хочу.»