Звёздочка

Освальд Блум появился на пороге гостиной Пуффендуя с таким видом, будто его наградили Орденом Мерлина или его имя оказалось в зале трофеев и теперь не знал, куда девать своё счастье. Его округлое лицо раскраснелось, в глазах горел лихорадочный блеск, а на лбу блестел пот: он бежал по лестнице с пятого этажа, не доверяя сове, которая могла потерять записку по дороге. — Элисса! — выпалил он, едва переступив порог. — Ты должна пойти со мной сегодня вечером. Будет вечеринка, та самая! В Выручай-комнате. Это важно! Элисса Вейнрайт подняла взгляд от книги по травологии, которую читала в кресле у камина. На секунду её зелёные глаза моргнули с тем особым выражением лёгкого замешательства, которое так часто навевали на неё подобные предложения. Она не была из тех, кого звали на вечеринки. Вообще никогда. — Вечеринка? — переспросила она, поправляя длинную белую прядь, выбившуюся из небрежной косы. — Освальд, ты уверен? Мне казалось, туда ходят... другие. — Какие другие? — Освальд радостно плюхнулся в соседнее кресло, заставив пружины жалобно скрипнуть. — Все ходят. Там весело. Музыка, танцы, огневиски. Я получил приглашение лично от Маркуса Белби, он в рок-группе играет, представляешь? Сказал, что я «душа компании» и без меня вечеринка не та. Элисса сдержала желание прикусить губу. Маркус Белби. Гриффиндорец с репутацией человека, который однажды заставил первокурсника Когтеврана съесть слизняка на спор. Душа компании. Да. — Я не уверена, что это хорошая идея, — мягко сказала она, возвращаясь к книге. — Я не очень... лажу с большими компаниями. — Глупости, — отмахнулся Освальд, и в его голосе прозвучала такая искренняя, почти детская убеждённость, что Элисса почувствовала укол совести. — Ты чудесная. Просто тебе нужно больше выходить. Седрик вечно говорит, что ты слишком много сидишь в библиотеке. При упоминании Седрика Элисса едва заметно улыбнулась. Её лучший друг действительно слишком часто повторял эту фразу. Может быть, Освальд прав? Может быть, стоит один раз рискнуть? Она не была трусихой: просто предпочитала тихие вечера шумным сборищам. Но иногда, очень редко, ей хотелось почувствовать себя частью чего-то большего. Хотелось, чтобы на неё смотрели не как на «милую Пуффендуйку с белыми волосами», а как на... Она до конца не понимала, как на кого. — Хорошо, — сказала она, закрывая книгу. — Я пойду. Освальд просиял так ярко, что на секунду Элиссе показалось: сейчас он засветится в темноте. — Отлично! Встречаемся у седьмого этажа в девять. Ты не пожалеешь, Элисса. Обещаю. Она не пожалеет. Эти слова эхом отдавались в её голове несколько часов спустя, когда она стояла перед стеной напротив гобелена с танцующими троллями, слушая, как Освальд нервно ходит туда-сюда, явно больше трёх раз, что должно было быть достаточным. — Может у них есть пароль? — он вспотел ещё сильнее, чем днём. — Может быть, ты просто не о том думаешь? — предположила Элисса, но в этот момент стена вздрогнула и поползла в стороны, открывая тяжёлую дубовую дверь с ручкой в виде львиной головы. Изнутри доносился звук: низкий, пульсирующий бас, от которого вибрировало в груди. Элисса почувствовала, как сердце пропустило удар. Слишком поздно отступать. Выручай-комната выглядела так, будто её украшал безумный художник, которому дали неограниченный бюджет и запретили спать трое суток. Стены переливались глубоким бархатным бордо, но в некоторых местах были увешаны плакатами: яркими, кричащими, с нарисованными змеями, перечёркнутыми жирными красными линиями. «Нахуй змей» — гласили одни. «ЗМЕЯМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН» — другие, явно поскромнее в выражениях. Надпись под одним из плакатов, сделанная дрожащей рукой, уточняла: «Даже если ты умеешь притворяться». Элисса отвела взгляд. В центре комнаты кипела жизнь. Кто-то танцевал на импровизированной сцене, где трое гриффиндорцев терзали гитары с такой страстью, будто пытались вырвать из них душу. Гитарист с огненно-рыжими волосами, падающими на глаза, орал в микрофон что-то про разбитое сердце и Лондон, но слова тонули в реве усилителей. Барабанщицей была девушка с короткими синими волосами и она лупила по тарелкам так, что уши начинали ужасно болеть. Музыка была громкой. Слишком громкой: она проникала в кости, пульсировала в висках, заставляла кровь двигаться быстрее. Элисса невольно сделала шаг назад, но Освальд уже схватил её за руку и тянул вперёд, радостно кивая знакомым. — Это невероятно! — прокричал он ей в ухо. — Видишь? Я же говорил! Она видела. Видела студентку Когтеврана, целующуюся в углу с парнем из Гриффиндора, видела, как кто-то запустил бутылку огневиски через всю комнату, и её поймал блондин с факультета Пуффендуй, чьё имя Элисса никак не могла вспомнить: видела, как на диванах, расставленных вдоль стен, люди сидели тесными группками, смеялись, пили, спорили, и в этом месте ей было тревожно. Запах пота, дыма от заклинаний, сладкого огневиски и ещё чего-то неуловимого ударил в ноздри. Элисса почувствовала головокружение. Освальд тем временем уже влился в компанию, стоящую у импровизированного бара. Там были Маркус Белби, тот самый, кто позвал его на эту вечеринку: высокий, с наглой улыбкой, которая, казалось, приросла к его лицу и ещё двое гриффиндорцев, которых Элисса видела в коридорах. Они обсуждали что-то, смеялись, хлопали Освальда по плечу, и тот светился от счастья, не замечая того, что видел посторонний взгляд. Они смеялись над ним, а не с ним. Разница была тонкой, но Элисса чувствовала её всем нутром. Маркус наклонился к приятелю и что-то шепнул, кивая в сторону Освальда и тот фыркнул. Потом другой парень, коренастый, с квадратной челюстью, громко спросил: — Слушай, Блум, а правда, что ты на прошлой неделе пытался поговорить с Малфоем? Слышал, он тебя послал? Освальд замялся, его щёки порозовели. — Ну... я просто хотел спросить, где он берёт такие мантии. Мне показалось, у него хороший вкус. Маркус расхохотался, громко, неестественно, привлекая внимание соседних групп. — Ты хотел спросить Малфоя о моде? — он вытер выступившие слёзы. — Ох, Блум, ты просто... ты уникальный. Коренастый толкнул Маркуса локтем, и обменялся взглядами, полными понимания. Элисса почувствовала, как внутри закипает раздражение. Ей было неловко за Освальда: не потому что он был смешным, а потому что они делали из него посмешище. Она видела, как он сжимает стакан с тыквенным соком, как его улыбка становится чуть более натянутой, как взгляд бегает по лицам, ища поддержки, которой никто не собирался давать. — Освальд, — она подошла ближе, тронув его за локоть. — Может, пойдём потанцуем? Или просто постоим у стены? Он обернулся, и на секунду в его глазах мелькнула благодарность. Но Маркус опередил. — О, а это кто? — он окинул Элиссу взглядом, скользнув от белых волос до зелёных глаз. — Твоя подружка, Блум? Ничего такая. Я бы даже сказал... миленькая. В его голосе не было злобы. Было что-то похуже, возможно снисходительность. Но от этого не становилось комфортнее. — Это Элисса, — сказал Освальд. — Она со мной. — Да ладно? — коренастый усмехнулся. — И как ты её уговорил? Компания захихикала. Освальд покраснел до корней волос, но, вместо того чтобы отойти или ответить, он вдруг повернулся к Элиссе и резко, почти грубо, сказал: — Иди, постой где-нибудь. Я сейчас. Она моргнула. — Что? — Иди, — повторил он, и в его голосе прозвучала та особенная резкость, которую обиженные люди используют, когда пытаются доказать, что они не обижены. — Я в порядке. Ты только мешаешь. Слова ударили больнее, чем если бы он ударил. Элисса открыла рот, чтобы ответить, но Освальд уже отвернулся к Маркусу, что-то говоря про квиддич, и его спина была такой напряжённой, что она поняла — спорить бесполезно. А компания вокруг засмеялась снова. Теперь — над ней. — Ой, бедняжка, — пропела девушка, сидящая на подлокотнике дивана, Элисса не знала её, но запомнила тёмные кудри и насмешливые глаза. — Её послал пуффендуйский неудачник. Как думаете, она заплачет? — Может, она привыкла, — пожал плечами Маркус. — У них там, в Пуффендуе, все такие. Смех. Снова смех. Элисса стояла посреди этого смеха, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как внутри разрастается что-то тяжёлое и горькое. Она не была плаксой. Но сейчас ей хотелось исчезнуть: провалиться сквозь пол, стать невидимкой, просто оказаться в своей кровати в гостиной, где никого нет, где тихо, где не надо никому ничего доказывать. Зачем она вообще согласилась? Она развернулась и пошла. Не к выходу, она не хотела давать им такого удовольствия, а к другому бару. Туда, где на длинном столе стояли бутылки, и где можно было спрятать лицо, делая вид, что выбираешь напиток. Руки дрожали, когда она взяла первую попавшуюся бутылку: тёмное стекло, золотая этикетка, она сразу узнала огневиски. Она не любила огневиски. Седрик однажды угостил её на Рождество, и она чуть не закашлялась от жгучего вкуса. Но сейчас это казалось единственно правильным решением. Она наливала в гранёный стакан, когда услышала голос. — Осторожнее, милая. Это не тыквенный сок. Голос был низким, с ленивыми нотками, словно его обладатель развлекался, наблюдая за ней. Элисса подняла голову. Рядом со столом, прислонившись к стене, стоял парень. Слизеринская форма, хотя галстук был расстегнут и съехал набок. Тёмные кудрявые волосы падали на лоб, немного прикрывая глаза, но даже так было понятно, что он смотрел на неё с откровенным интересом. Он был высоким, широкоплечим, с тонкими чертами лица, которые портила только лёгкая усмешка, кривившая губы. Элисса узнала его. Все узнавали Теодора Нотта. О нём ходили легенды. О том, как он унаследовал поместье после того, как отец отправился в Азкабан. О том, как он дрался на прошлой неделе с Грегори Гойлом из-за того, что тот пнул кошку. Или это только слухи? Может, другие студенты немного приврали? Ходили также слухи о том, что он никогда не пропускает вечеринки, несмотря на запрет, придуманный глупыми мальчишками с красными галстуками, несмотря на плакаты с перечёркнутыми змеями. И вот он стоял здесь. — Ты... — выдохнула Элисса, забыв про стакан. — Ты же со Слизерина... Нотт поднял бровь. — Наблюдательная. Я впечатлён. Из-за его плеча выглянул ещё один парень: более смуглый, с улыбкой, которая могла означать всё что угодно, от дружелюбия до желания поджечь мир. Блейз Забини. — Тео, — протянул Забини, глядя на Элиссу. — Ты только посмотри. Похоже, одна из местных золушек потеряла внимание... от своего спутника. Он кивнул в сторону Освальда, который всё ещё стоял с компанией, теперь уже размахивая руками и что-то горячо доказывая. — Жалкое зрелище, правда? — Забини усмехнулся, обращаясь к Элиссе. — Твой друг, видимо, не понял, что его пригласили не для компании, а для... развлечения публики. И ты, кажется, пошла с ним добровольно. Смело. Или глупо. К сожалению, я ещё не решил. Элисса сжала стакан так, что побелели костяшки. — Он не мой друг, — тихо сказала она. — Ещё хуже, — парировал Блейз. — Значит, ты просто неловкая девчонка, которую позвали на вечеринку, потому что над ней тоже можно посмеяться. Слова попали в цель. Элисса почувствовала, как к глазам подступают слёзы: от злости, от унижения, от того, что он был прав. Она ничего здесь не забыла. Она была чужой. Лишней среди тех, кто постоянно здесь отшивался. Той, над кем можно пошутить и кого можно забыть через минуту. — Блейз, — голос Нотта прозвучал и заставил Забини замолчать на полуслове. — Что? — Блейз непонимающе моргнул. — Я просто... — Я слышал, что ты сказал, — Теодор отлепился от стены и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между собой и Элиссой. — А теперь заткнись. Блейз не стал ничего говоришь,но на его лице мелькнуло удивление: он явно не ожидал такого отпора. — Тео, ты серьёзно? Она же... — Я сказал, — Теодор не повысил голос. — Заткнись. Он повернулся к Элиссе, и в его взгляде промелькнуло что-то, что она не смогла прочитать. Точно не жалость, это было бы слишком просто. Что-то другое... — Не обращай на него внимания, — сказал он, и в голосе не было привычной насмешки. — Он иногда забывает, что слова могут ранить. Элисса сглотнула. — Вы же со Слизерина... — повторила она, потому что других слов не находилось. — Как вы вообще попали сюда? Теодор усмехнулся, но не со злобой, скорее устало. — Это долгая история, — сказал он. — И не для первого разговора. Он взял стакан из её дрожащих рук, отхлебнул, немного поморщился от крепости и поставил обратно на стол. — Пойдём, Элисса, — сказал он вдруг. — Тебе здесь не место. — Куда? — спросила Элисса. Теодор Нотт посмотрел на неё: на её белые волосы, зелёные глаза, покрасневшие от сдерживаемых слёз, на то, как она сжимала пальцы в кулаки, чтобы не дрожать и его лицо на секунду смягчилось. — Подальше от идиотов, — ответил он. — Хотя в Хогвартсе это почти невозможно. Он протянул руку. Элисса смотрела на его ладонь: узкую, с длинными пальцами, на одном из которых поблёскивал перстень с фамильным гербом Ноттов. Она знала, что не должна доверять слизеринцам. Знала, что это, возможно, очередная ловушка, что завтра вся школа будет говорить о том, как Теодор Нотт пожалел пуффендуйскую дурочку. Но сейчас, на этой вечеринке, под грохот гитар и пьяный смех, под взглядами, полными насмешки и презрения, его рука казалась единственным спасением от происходящего. Недолго думая, она взяла её, отвечая на приглашение. Пальцы Теодора были тёплыми. — Куда ведёшь? — спросила она. Он улыбнулся, первый раз за вечер по-настоящему. — Увидишь, — сказал он. — У меня есть одно место...

***

Воздух снаружи оказался обжигающе холодным: совсем не таким, каким он бывает в замке, где стены хранят тепло сотен свечей и дыхания сотен студентов. Здесь, во внутреннем дворике, спрятанном от посторонних глаз за северной башней, ветер гулял свободно, и Элисса почувствовала, как тонкая ткань мантии не спасает от его пальцев. Она не знала этого места. Двор был маленьким: мощенная серым камнем площадка, окруженная стенами, увитыми плющом, который даже в прохладе осеннего вечера оставался густым и зелёным. В центре стояла старая скамья, почти полностью скрытая под слоем листьев, кто-то не убирал их здесь, наверное, никогда. Луна висела высоко, круглая и бледная, и её свет заливал двор, делая тени длинными и резкими. Единственный фонарь, старый, прикрученный к стене, горел тусклым оранжевым огнём, и его света едва хватало, чтобы разогнать тьму по углам. Элисса выдохнула, и её дыхание превратилось в маленькое облачко пара. — Здесь никто не ходит, — сказал Теодор, отпуская её руку. — Никто не знает об этом месте. Даже Забини. Он отошёл на несколько шагов, достал из кармана пачку сигарет: маггловских, с тонкой серебряной полоской и ловким движением выбил одну. Щёлкнула зажигалка старая, бензиновая, с выцарапанными на боку инициалами, которые Элисса не успела разобрать. Огонёк на секунду осветил его лицо, и она увидела то, чего не замечала в полумраке вечеринки: у него были шикарные кудри. Мягкие, тёмные, слегка небрежные, они падали на лоб и вились у висков. Он был красивым, нет, не так, он был чертовски красивым. Теодор затянулся, глубоко, с явным удовольствием и выпустил дым в небо. Тот поднялся вверх тонкой струйкой и растворился в холодном воздухе. — Хочешь? — спросил он, протягивая сигарету в её сторону. Жест был почти небрежным, но в глазах мелькнуло что-то вроде вежливости. Как будто он всегда предлагал, даже когда знал, что ответят «нет». Элисса покачала головой. — Не сегодня, — сказала она. Не сегодня. Словно она давала напоминание себе, что она не обязана пробовать всё, что ей предлагают. Теодор пожал плечами, мол, как хочешь и убрал пачку обратно в карман. — Ты не злишься на него? — спросил он вдруг, и Элисса не сразу поняла, о ком речь. — На кого? — На Блейза, — Теодор сделал ещё одну затяжку. — Он несёт чушь, когда скучает. А на вечеринках ему всегда скучно. Он усмехнулся и уголки губ дёрнулись вверх, но улыбка не коснулась глаз. — Блейзу нужна аудитория. Ему нужны люди, на которых можно смотреть сверху вниз, иначе он ему будет скучно. Это... слабость, на самом деле. Но он хороший, правда. Просто иногда забывает, где заканчивается шутка и начинается жестокость. Элисса слушала, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Её зелёные глаза следили за тем, как дым вьётся вокруг пальцев Теодора, как лунный свет запутывается в его кудрях, как тени от ресниц падают на его красивые скулы. — Я не обижаюсь, — сказала она. И это была правда, обида требовала энергии, а у Элиссы не осталось ничего, только пустота. — Он сказал то, что думают многие. Я привыкла. — Не надо привыкать, — резко ответил Теодор. — Привыкают к погоде, к расписанию поездов. К тому, что в Большом зале по пятницам подают треску. Не к тому, что люди — сволочи. Элисса почти улыбнулась. Почти. — Ты всегда такой... категоричный? — спросила она. — Всегда, — подтвердил он. — Это часть моего очарования. Я язвительный, высокомерный и невыносимый. Но я хотя бы честен в этом. В отличие от некоторых. Он кивнул в сторону замка, туда, где за толстыми стенами продолжала греметь музыка, продолжалась жизнь, которую они на время оставили. — Тот парень, с которым ты пришла... — Теодор помедлил, словно подбирая слова. Его голос стал ниже, задумчивее. — Освальд, да? Он... глупый... Элисса вздохнула. — Он не глупый, — она перебила его, хотя в глубине души понимала, что защищает его больше по привычке, чем по убеждению. — Он просто... думает, что если кто-то улыбается, то это значит, что его любят и хотят с ним дружить. — Опасное заблуждение, — заметил Теодор, стряхивая пепел на землю. — Особенно в Хогвартсе. — Он не мой друг, — добавила Элисса быстро, словно это объяснение могло что-то изменить. — Он просто пригласил. Сказал, что вечеринка будет интересной. А я... я редко куда-то хожу. И подумала, что может быть... Она замолчала, не зная, как закончить. — Что может быть, однажды стоит рискнуть? — закончил за неё Теодор. — Я знаю это чувство. Он говорил так, будто сам не раз стоял на пороге чего-то, не зная, войти или остаться. Тишина повисла между ними. Элисса слышала, как где-то далеко ухает сова, как ветер шуршит плющом на стенах, как её собственное сердце бьётся слишком громко в этой тишине. И вдруг её осенило. — Откуда ты знаешь моё имя? — спросила она. — Мы никогда не говорили. Я даже не уверена, что мы когда-нибудь смотрели друг на друга. Теодор замер. Его рука с сигаретой застыла в воздухе, и на секунду Элиссе показалось, что он не будет отвечать, просто докурит и уйдёт, оставив её одну с вопросами. Но потом он медленно выдохнул дым и повернулся к ней лицом. Луна стояла прямо у него за спиной, и в этом свете он выглядел почти нереальным: тёмный силуэт с горящим огоньком на конце сигареты и глазами, в которых отражались звёзды. — Я много чего знаю, — сказал он уклончиво, и в его голосе снова появилась усмешка, которая делала его таким... раздражающим. — У меня хорошая память. И я наблюдательный. — Это не ответ, — заметила Элисса. Теодор усмехнулся на этот раз шире, показывая ровные белые зубы. — А ты настойчивая, Пуффендуйка. Я думал, вы все такие мягкие и покладистые... — Это стереотип, — парировала Элисса, скрещивая руки на груди, не столько от холода, сколько от желания казаться увереннее. — И ты снова уходишь от вопроса. — Может быть, — согласился Теодор. — А может быть, мне просто нравится наблюдать, как ты хмуришься. У тебя это мило получается. Элисса почувствовала, как щёки начинают гореть, и надеялась, что в темноте этого не видно. — Нотт, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я серьёзно. Теодор сделал последнюю затяжку, затушил сигарету о каменную стену, аккуратно, без размазывания и спрятал окурок в карман. Не потому, что боялся, что кто-то увидит скорее, по привычке человека, который не любит мусорить. — Во-первых, — сказал он, поднимая указательный палец. — Не называй меня Нотт. Это звучит так, будто ты моя тётушка, которая собирается читать мне нотации о моём поведении. — А как мне тебя называть? — спросила Элисса. — Теодор, — ответил он. — Или Тео. Мои друзья называют меня Тео. — Мы не друзья, — заметила Элисса. — Пока нет, — согласился Теодор, и его губы изогнулись в лёгкой улыбке. — Но это поправимо. Элисса не придумала, что ему на это ответить. В голове крутились сотни вопросов, но язык, казалось, прилип к нёбу. — Во-вторых, — продолжил Теодор, словно ничего не случилось. — Я тебя видел раньше. В библиотеке, в Большом зале, в коридорах. Ты всегда с Диггори. При упоминании Седрика что-то ёкнуло в груди, не больно, скорее удивлённо. Она не знала, что Теодор Нотт вообще замечал её существование. — Ты дружишь с Седриком? — спросил он. — Диггори — хороший парень. Слишком хороший для Хогвартса, если честно... — Он мой лучший друг, — сказала Элисса, и в этих словах было столько тепла, что Теодор на секунду отвел взгляд. — Он единственный, кто... Она замолчала, не зная, как объяснить. Седрик был для неё всем: опорой, защитой, человеком, который никогда не смеялся, даже когда она роняла книги на лестнице или путала ингредиенты в зельях. Он был солнцем, вокруг которого вращалась её школьная жизнь. — Где он, кстати? — спросил Теодор. — Я думал, вы неразлучны. А он даже не пришёл тебя спасать. — Он на тренировке по квиддичу, — ответила Элисса, и в её голосе проскользнула нотка обиды, не на Седрика, а на обстоятельства. — Он не знает, что я здесь. Я ему не сказала. — Почему? Элисса долго молчала, глядя на свои руки, которые она сцепила в замок перед собой. — Потому что он бы отговорил меня, — сказала она наконец. — Сказал бы, что это плохая идея. И он был бы прав. Она подняла глаза на Теодора. — Но иногда мне хочется совершать ошибки. Сама. Без его разрешения. — Это... умно, — сказал он. — И глупо одновременно. Но я понимаю. Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг заметил, как Элисса вздрогнула и плотнее запахнула мантию. Холод пробирался под одежду, заставляя мышцы напрягаться, а дыхание становиться прерывистым. — Ты замёрзла, — сказал он. Элисса попыталась улыбнуться, но получилось не очень. — Немного, — призналась она. — Я не думала, что мы выйдем на улицу. И надела не то... Она запнулась, понимая, что оправдывается перед ним, как перед... кем? Перед кем-то, чьё мнение ей не должно быть важно. Но почему-то было важно. Теодор сделал шаг к ней, только один шаг, не больше. В его глазах мелькнуло что-то, что она не смогла прочитать: может быть, беспокойство, может быть, раздражение на себя за то, что привёл её сюда, не подумав о том, что она может замёрзнуть. — Нам пора возвращаться, — сказал он. — Ты простудишься. — Я не... — Элисса, — перебил он. — Твои губы, кажется, уже синие. Не спорь. Она хотела возразить, хотя бы из принципа, но Теодор уже повернулся к выходу из двора, и она поняла, что спорить казалось бессмысленным. — Идём, — бросил он через плечо. — Я провожу тебя до гостиной. Не хочу, чтобы ты возвращалась одна. Элисса сделала шаг вперёд, и холодный ветер снова пронзил её до костей, но почему-то сейчас это не казалось таким уж важным.

***

Дорога от внутреннего дворика до подземелья Пуффендуя заняла у них почти четверть часа, не потому, что замок был таким большим, а потому, что Теодор вёл её кружным путём, избегая оживлённых коридоров и лестниц, где можно было наткнуться на патрулирующих старост или запоздалых студентов. Они шли молча, но это молчание было комфортным. Элисса смотрела на спину Теодора, на то, как играют мышцы под тканью мантии, как его тёмные кудри слегка подпрыгивают при каждом шаге, как он инстинктивно оборачивается на каждом повороте, проверяя, идёт ли она за ним. Она шла. Мимо рыцарей в доспехах, которые храпели в нишах, убаюканные поздним часом. Мимо картин, на которых спали даже самые бдительные ведьмы. Мимо окон, в которые заглядывала луна, разбрасывая по каменному полу серебряные блики. Они спустились на несколько этажей, Теодор пропустил её вперёд на узкой винтовой лестнице, и она чувствовала его дыхание на своей макушке, и от этого по спине бежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. — Почти пришли, — сказал он тихо, когда они оказались в знакомом коридоре, где воздух пах сыростью и старыми фруктами, верный признак близости кухонь и гостиной Пуффендуя. Элисса узнавала каждый камень здесь и каждую трещину в стене. Этот коридор она проходила сотни раз, возвращаясь из библиотеки, из Большого зала, от Седрика после долгих разговоров. Но сейчас, когда рядом шёл Теодор Нотт, всё казалось другим: чужим и одновременно новым, словно она видела эти стены впервые. — Здесь, — сказал он, останавливаясь перед большим портретом, изображающим натюрморт с фруктами. Спелые груши, золотистые яблоки, виноградные гроздья, всё это было написано с такой любовью к деталям, что казалось, вот-вот упадёт с холста. Элисса знала, что если пощекотать грушу на портрете, та засмеётся и откроет проход в гостиную. Но сейчас она не двигалась с места. Они стояли друг напротив друга в полумраке коридора. Единственным источник света был старый факел на стене, который догорал с шипением, бросая на их лица жёлтые отблески. — Вот мы и на месте, — сказал Теодор, и в его голосе прозвучало что-то, чего Элисса не могла определить. — Спасибо, — сказала Элисса, и её голос в тишине коридора прозвучал громче, чем она хотела. — За... за то, что заступился. И что проводил. И... Она замолчала, не зная, как закончить. Спасибо за то, что не смеялся. Спасибо за то, что отвёл в то место. Спасибо за то, что был собой: язвительным, наглым, непонятным, но почему-то безопасным. Теодор кивнул, коротко, как будто принимал благодарность, к которой привык, но которая всё равно была ему приятна. — Спасибо за... — он замялся, и на его губах появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. — За прекрасный вечер. Он произнёс эти слова с такой серьёзностью, что Элисса сначала не поняла, шутит он или нет. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Факел шипел. Где-то далеко, на верхних этажах, часы пробили половину двенадцатого. Теодор почему-то не уходил. Он стоял, слегка склонив голову, и его взгляд блуждал по её лицу: от зелёных глаз до бледных губ, от белых волос до покрасневших от холода щёк. Он не торопился. Он смотрел так, будто пытался запомнить каждую черту на её лице. Элисса не отводила взгляд. Внутри всё трепетало: странное, непривычное чувство, не похожее ни на страх, ни на смущение. Скорее на непонятное ожидание. Как будто что-то должно было случиться, что-то важное, что-то, что изменит всё. Но ничего не случилось. — Хороший выдался вечер, — сказал Теодор наконец, и в его голосе была мягкость, которой Элисса никак не ожидала от слизеринца, которого все боялись и к которому никто не подходил первым. Он улыбнулся, по-настоящему и от этой улыбки его лицо стало моложе, почти мальчишеским. Мерлин, какая же у него прекрасная улыбка. — Спокойной ночи, Элисса, — сказал он. И развернулся. Она смотрела, как он уходит: быстрым, пружинистым шагом, его мантия развевалась за спиной, тени от факелов скользили по его фигуре, делая его то видимым, то почти исчезающим. Он не обернулся. Элисса стояла у портрета с грушами, чувствуя, как где-то глубоко в груди разрастается что-то тёплое, вопреки насмешкам, вопреки всему, что случилось сегодня. Она пошевелила пальцами, и на портрете груша засмеялась. Стена дрогнула и поползла в стороны, открывая проход в гостиную, где пахло мёдом и деревом, где горел камин, и где её ждала тёплая постель. Но прежде чем войти, Элисса на секунду задержалась, глядя в пустой коридор.Теодора уже не было видно, только тени танцевали на стенах, и где-то вдалеке стихали шаги.