Кровать и румянцы

В комнате пахло грозой. Не той, что снаружи — за окнами Невермора хлестал холодный октябрьский ливень, — а той, что Уэнсдей Аддамс носила внутри себя: озоном, порохом и типографской краской. Она сидела на своей кровати, перебирая струны виолончели, но не извлекая ни звука. Пальцы замерли. Слух, отточенный годами охоты на мелкие звуки (скрип половиц под ногой предателя, шелест юбки лжеца, стук сердца жертвы), уловил нечто иное. Энид Синклер не спала. Это само по себе не было странным. Волчонок часто ворочалась, подсвечивая себе телефоном, или тихонько скулила во сне, грезя о цветных свитерах и принятии. Но сейчас дыхание Энид было частым, рваным, с придыханием. И оно доносилось не оттуда, где стояла её кровать. Уэнсдей прикрыла глаза. Визуализация. Энид на своей кровати, одеяло сбито в комок. Тело выгнуто. Рука… опущена туда, куда в приличном обществе опускать её не принято. Уэнсдей не было дела до приличного общества. Ей было дело до правды. Бесшумно, как сама Смерть в балетных туфлях, она соскользнула с кровати. Босые ступни не касались пола — они парили над ним в миллиметре. Шторы на окне Энид были задёрнуты, но щель между тканью и стеной пропускала тусклый свет коридорной лампы. Уэнсдей замерла на границе тьмы и этой щели. Энид лежала на спине. Её пижамная футболка задралась до рёбер, открывая бледный в полумраке живот. Глаза закрыты, голова запрокинута, влажные светлые волосы разметались по подушке. Её правая рука находилась под кружевными трусиками, и ритмичные движения пальцев, которые Уэнсдей видела так же чётко, как ноты в партитуре, выдавали всё. — Мм… — выдохнула Энид. — О, Уэн… сдей… Сердце Уэнсдей не пропустило ни одного удара. Оно забилось ровно, как метроном, но на октаву ниже. Энид произнесла её имя. Не имя какого-то парня, не выдуманного персонажа, а её. Уэнсдей Аддамс. В момент пика интимности. Это был не просто факт. Это было доказательство. Она шагнула в свет. — Энид. Голос был тихим, но комната стала ледяной. Энид дёрнулась так, будто её ударили током. Глаза распахнулись, полные ужаса, щёки вспыхнули мгновенным малиновым румянцем. Рука замерла, но не убралась. — Уэнсдей?! Я… я не… это не то, что ты думаешь! — залепетала Энид, пытаясь одновременно сесть, натянуть одеяло и убрать руку, что приводило к хаотичной, почти комичной возне. — Я просто… чесалось! Сильно! — Врёшь, — спокойно сказала Уэнсдей, садясь на край кровати Энид. Матрас прогнулся под её неестественно лёгким телом. — Я слышала твои стоны. Я видела твои движения. И главное, я слышала своё имя. Энид замерла. На её глазах выступили слёзы — не от боли, а от стыда и отчаяния. — Прости, — прошептала она. — Прости, я знаю, это отвратительно. Ты наверняка меня ненавидишь. Я просто… я не могу без тебя. Ты как яд, Уэнсдей. Самый сладкий яд. Я думаю о тебе, когда ты играешь на виолончели. Когда ты кого-то ненавидишь. Когда ты смотришь на меня своими глазами — чёрными, как бездна, и я хочу в неё прыгнуть. Уэнсдей молчала три удара своего сердца. Затем протянула руку и пальцем, холодным как лезвие скальпеля, коснулась губ Энид, заставляя её замолчать. — Ты ошибаешься в двух вещах, — сказала Уэнсдей. — Первое: я не считаю это отвратительным. Я считаю это логичным продолжением нашей химической несовместимости, которая, как выясняется, имеет иную природу. Второе: я не ненавижу тебя. Я наблюдаю за тобой. Фиксирую. Анализирую. Твой запах — глициния и мокрый мел — единственный, который не вызывает у меня рвотного рефлекса. Твой смех — единственный, который я не хочу прерывать кинжалом. Она убрала палец. — Я тоже думаю о тебе. Особенно когда пытаюсь писать. Ты засоряешь мой разум цветом и теплом. Это невыносимо. Но, как выясняется, я не хочу от этого избавляться. Энид всхлипнула, но теперь это был всхлип облегчения. — Ты… ты серьёзно? — Аддамс никогда не шутят, — ответила Уэнсдей. — Это вульгарно. Она наклонилась вперёд, и их губы встретились. Поцелуй был не нежным. Он был точным. Исследующим. Уэнсдей словно ставила эксперимент: давление, угол, солёный вкус слёз Энид. Энид ответила со всей своей нерастраченной нежностью, которая в этот момент стала почти болезненной. Когда они отстранились, Энид всё ещё дрожала. — Я хочу большего, — выдохнула Уэнсдей. — Не из романтической глупости. Из любопытства. И из голода, который я не могу назвать иначе. Она откинула одеяло. Энид не сопротивлялась. Уэнсдей скользнула к ней, прижимаясь всем телом. Их ноги переплелись. Ткань пижамы Уэнсдей — чёрный хлопок — соприкоснулась с голыми бёдрами Энид. — Сделаем так, — прошептала Уэнсдей ей в ухо, дыхание щекотало мочку. — Без лишних слов. Просто движение. Она приподняла бедро, и их промежности встретились через тонкие слои ткани. Уэнсдей ощутила жар. Настоящий, живой жар, идущий от Энид. Энид тихо ахнула и сама подалась вперёд, прижимаясь сильнее. Началось движение. Медленное, ритмичное. Трение. Ткань намокала от их общего возбуждения. Энид вцепилась в плечи Уэнсдей, оставляя красные полосы. Уэнсдей запрокинула голову, позволив себе — впервые в жизни — не контролировать каждый мускул. Только ритм. Только давление. Только тепло, которое росло внизу живота, сжимаясь в тугую пружину. — Не останавливайся, — прошептала Энид, её голос сорвался на рык. — Пожалуйста, Уэнсдей, не останавливайся. Уэнсдей ускорилась. Их движения стали жёстче, почти агрессивными. Кровать скрипнула. Где-то за стеной кто-то кашлянул, но им было всё равно. Мир сузился до точки контакта — влажной, горячей, пульсирующей. Энид кончила первой. Тело выгнулось дугой, рот раскрылся в беззвучном крике, слёзы потекли по щекам. Уэнсдей почувствовала, как мышцы Энид сжимаются в спазме, и это ощущение, переданное через их тела, толкнуло её саму за край. Её оргазм был тихим, почти незаметным со стороны — только побелевшие костяшки пальцев на простыне и короткий выдох, похожий на шипение змеи. Они лежали неподвижно. Пот смешивался с потом. Дыхание постепенно выравнивалось. — Мы теперь встречаемся? — тихо спросила Энид, уткнувшись носом в ключицу Уэнсдей. — Если под «встречаться» ты понимаешь монополию на причинение друг другу страданий, невыносимое присутствие в моей голове и периодическое трение гениталиями, то да, — ответила Уэнсдей. — Мы встречаемся. Энид тихо засмеялась — тем смехом, который Уэнсдей не хотела прерывать кинжалом. — Ты ужасна. — Я знаю, — Уэнсдей прикрыла глаза. — Это будет интересно. За окном всё ещё лил дождь. Но в комнате теперь пахло не только грозой, глицинией и порохом. Пахло чем-то новым. И Уэнсдей решила, что этот запах она, возможно, не станет выводить. Конец.