Ангел без крыльев

В Храме джедаев всегда было холодно. И дело было даже не в сквозняках, гуляющих по колоссальным каменным коридорам, а в самой атмосфере этого места. Это был холод бесконечных правил, выхолощенных эмоций и строгих догм. Там учили отпускать привязанности, прятать боль глубоко внутрь и отвечать на любую несправедливость лишь покорным кивком и дежурной фразой про волю Силы. Для Леаны этот холод часто становился невыносимым, вымораживающим душу до самого дна. Не смотря на свой закаленный характер и стальную выдержку, и даже преимущества перед остальными — она не достигала в Храме нужного равновесия.   Но у нее всегда было убежище. Место, куда она сбегала еще совсем зеленой девчонкой-падаваном, и куда продолжала приходить сейчас.   Тяжелые двери кабинета Верховного Канцлера закрывались, отсекая шум Сената, и внутри всегда царил уютный, обволакивающий полумрак окрашенный бархатными алыми стенами. Здесь не было Магистров, готовых отчитать за лишнюю эмоцию в голосе. Не было жестких правил и нравоучений.    Здесь был просто «дядя Палпатин».   Тот, кто всегда отложит свои дела с государственными отчетами, едва завидев ее на пороге. Тот, кто всегда выслушает ее жалобы на суровость Совета, кто сам нальет ей горячий чай и ласково погладит по плечу. И даст мудрых советов и наставничества.   У него всегда была такая милая, понимающая улыбка. Сетка добрых морщинок собиралась в уголках глаз, взгляд казался по-отечески теплым и всепрощающим... И лишь иногда, на какую-то неуловимую долю секунды, за этой мягкой стариковской маской приоткрывалась настоящая, пугающая бездна. Тьма такой плотности, что в ней могли бы бесследно исчезнуть целые звездные системы. Но эта тьма принадлежала только ей, она не обжигала ее холодом, а, наоборот, согревала своим извращенным теплом. И Леана позволяла себе не думать о том, кем на самом деле был человек, даривший ей этот покой.   Сегодня она пришла к нему именно за этим — уставшая от чужих ожиданий, выжатая бесконечной правильностью своей джедайской жизни. Он без слов понял всё. Голокомм был отключен, свет приглушен.    Шив смотрел на нее сверху вниз, и на его тонких губах. Часто изогнутых в лукавую усмешку, сейчас играла едва уловимая улыбка абсолютного довольства. Ему до дрожи, до глубочайшего, темного удовлетворения нравилась эта ее безоговорочная покорность. Там, за бронированными дверями этого кабинета, ей уже исполнился двадцать один год. Она — рыцарь, генерал, безжалостный воин, способный в одиночку вести за собой легионы клонов и хладнокровно рубить врагов световым мечом. Но здесь, у его ног, сбросив свою жесткую броню и смешную джедайскую гордость, она навсегда оставалась для него той самой десятилетней потерянной девочкой с их общей родной планеты — с зеленого, безмятежного Набу.   Он помнил тот день, когда впервые по-настоящему ощутил её в Силе. Это было даже не видение, а густое, осязаемое, пьянящее предчувствие того, кем она станет рядом с ним, если её правильно направить. Его старый учитель, Дарт Плэгас, был категорически против этой затеи. Муун презрительно шипел о недопустимых рисках, о том, что эта девчонка — лишь помеха в их Великом Плане, сентиментальная прихоть, которая сделает ситха уязвимым.    — Эта девчонка все погубит, — говорил он, шипящим голосом через респератор. Этот голос из года в год все больше вызывал у Палпатина приступ ярости. Он копил ее, чтоб в один день обрушить на Учителя с лихвой. — Выкинь эту дурь из своей головы. Не отвлекайся от дела.   Сидиус лишь театрально кивал и делал вид, что внимает словам Мудрого Плэгаса, и через несколько часов уходя в свои размышления и планы — продолжал неразрывно связывать их с ней. Он прекрасно знал, что учитель чувствует ее силу, ее потенциал, те же самые возможности, — которые откроет беловолосая девчонка с вечно холодным взглядом, которому будущему Владыке Ситхов уже невероятно сильно хотелось растопить.   Плэгас всегда был Мудрым. Он знал, что ученик предаст его, если поймет, что появившаяся на свет Избранная все изменит. Для них. И для Галактики. Но в открытую, конечно, никогда не высказывался. Он и не знал, что Шив и без неё совершил бы убийство. Он никогда и не планировал делить с кем-то власть.   Абсолютная власть — не может быть у двоих.   Шив чуть заметно усмехнулся своим мыслям, зарываясь сухими пальцами еще глубже в ее шелковистые белые пряди. Дамаску застелила глаза собственная гордость, в кой он не разглядел недоверие к ученику. Плэгас Мудрый так и умер во сне, захлебнувшись в своей крови, а его ученик просто перешагнул через остывающий труп и продолжил строить Галактику так, как считал нужным.    Леана была его главным, самым изысканным проектом. Его шедевром. Его будущей идеальной ученицей. Сидиус знал, что она никогда не предаст и не отвернется, потому что он методично, по капле, вбивал эту фанатичную преданность в ее сознание с самого первого дня, когда она робко переступила порог его кабинета. Он вылепил ее под себя, выкормил с рук своей уютной тьмой, заместив собой и Храм, и Совет, и саму потребность в Свете.    Он погладил ее по щеке, большим пальцем очерчивая линию скулы. Она будет идеальной во всем, чего бы он ни пожелал. Безжалостным и мудрым карающим ангелом в их будущем правлении Империей, верной тенью у его трона... и такой же горячей, податливой, безотказной в его постели. Идеальная рабыня и идеальная королева, скроенная по его хотелкам. Та, которая, как он был абсолютно уверен, никогда не предаст, не отвернется с брезгливостью и не ударит в спину, в отличие от всех этих жалких ситхов прошлого.   Он перепишет правила.   Леана тихо вздохнула, еще теснее прижимаясь к его бедру, словно ища защиты. А он продолжал медленно гладить ее по голове, чувствуя себя единственным истинным богом в этой Галактике. Богом, который создал себе личного ангела с подрезанными крыльями.   В кабинете стояла глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь их дыханием и тихим шуршанием ткани. Его пальцы, узловатые, но удивительно нежные, медленно, гипнотически перебирали ее белые пряди, разглаживали их, снова погружались в шелковистые волосы. Она жмурилась, как котенок на солнце, издавая тихое, блаженное урчание и сдавленное мычание, когда его руки находили особо чувствительное место у основания шеи. Она прижималась щекой к его бедру, и это было одним из ее самых тайных, самых любимых ощущений. Под тонкой, идеально отутюженной тканью дорогих брюк скрывалась ее любимая, теплая мягкость его тела — такая обманчиво хрупкая, но таящая в себе силу, способную подчинить себе саму смерть.   Ее дыхание стало ровным, почти сонным. Она приблизилась к нему ещё ближе и повернула голову, уткнувшись носом и губами в ту самую, скрытую тканью выпуклость. Она чувствовала ее тепло, ее плотность. Сердце ее колотилось, но тревога постепенно сменялась жгучим, запретным желанием.   Она задержала дыхание и коснулась губами. Сначала легко, почти несмело, просто прижавшись к нему. Потом, ободренная его неподвижностью и продолжающимися ласками в волосах, чуть сильнее, оставив мягкий, влажный след через ткань. Её огромные глаза были полны немого вопроса, детской мольбы об одобрении.   Он посмотрел на нее сверху, и его лицо озаряла та самая, редкая, ласковая улыбка.    — Все хорошо, Леаночка, — прошептал он привычно ласково, и его голос был теплым и глубоким, как мед. — Все хорошо. Делай, что просит твое сердце.   Его бедра чуть подались навстречу ее губам, — немое, ободряющее разрешение.   Это было все, что ей было нужно.   Ободренная, Леана снова приблизилась. На этот раз ее поцелуй был увереннее, дольше. Она чувствовала, как под тканью пах пульсирует в ответ. Она приоткрыла губы, позволив языку коснуться ткани, ощущая через нее напряженную твердость.   Он глубже вжался в диван, его пальцы сомкнулись на ее затылке, нежно, но властно, тем самым, не позволяя ей больше отстраниться, если бы она захотела.    — Вот так, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучал низкий, сдавленный отзвук удовольствия.   Ее охватил пьянящий, головокружительный азарт. Ей нужно было слышать это снова. Нужно было, чтобы он продолжал хвалить ее. Ее язык стал работать активнее, увереннее. Она водила им по всей длине выпуклости, ощущая каждый ее изгиб через барьер ткани, смачивая материал горячей слюной. Ее губы сжимались вокруг него, посылая легкие, жадные поцелуи, причмокивая, стараясь, чтобы каждое движение, каждый звук вызывали у него новую волну удовольствия.   Его пальцы сильнее сжали ее волосы, и он издал долгий, глубокий стон, который показался ей самым прекрасным звуком на свете.   — Да... вот так, моя девочка, — его пальцы впились в ее волосы, слегка направляя ее голову, задавая ритм.    Леана закрыла глаза, полностью отдавшись этому процессу. Мир сузился до вкуса ткани, до его стонов над ее головой, до властной тяжести его руки на ее затылке. Она старалась изо всех сил, облизывая, целуя, посасывая ткань, желая лишь одного — чтобы его похвала не прекращалась. Чтобы эта связь, такая пугающая и такая единственно верная, длилась вечно. Ее ладони скользили по его бедрам, бессознательно поглаживая, мня с такой любовью и желанием, словно от этого зависела ее жизнь.   Ее дрожащие от обожания пальцы скользнули выше по горячей ткани. Она робко, затаив дыхание, нащупала прохладный металл застежки, пытаясь подцепить пуговицу, чтобы убрать эту последнюю, досадную преграду. Но его сухая, теплая ладонь мягко накрыла ее руку, останавливая.   В тишине кабинета раздался его тихий, глубокий смешок — бархатный, почти уютный звук. Шив не стал грубо отстранять ее или демонстрировать силу.   — Ну-ну, какая нетерпеливая... — бархатисто, с легкой отеческой укоризной прожурчал он. — Оставь эту работу своему старику.   Он поднялся с дивана, плавно увлекая Леану за собой. Она встала перед ним, тяжело дыша, с потемневшими от желания глазами, ожидая его решения и действий. Шив смотрел на нее сверху вниз, и в уголках его губ всё еще пряталась эта мягкая, обманчиво-отеческая усмешка. Одной рукой он неторопливо, с ленивой грацией расстегнул свою застежку, избавляясь от помехи, а второй...   Его пальцы мягко, почти невесомо легли на грубый пояс ее форменных джедайских брюк.   — Этот мешковатый ужас... — шептал Палпатин, пока он медленно, скользящим движением тянул плотную ткань вниз, вместе с бельем, заставляя их упасть к ее ногам. — Он всегда прятал от меня самое красивое.   Она осталась перед ним совершенно беззащитной, обнаженной снизу, и судорожно выдохнула, когда его ладонь — горячая, властная, но удивительно нежная — легла прямо ей между ног. Леана инстинктивно подалась навстречу этому прикосновению. Его пальцы не причиняли боли, они лишь медленно, с удовольствием огладили ее податливую влажность. Он чувствовал, как она дрожит под его рукой, и его полуулыбка стала чуть шире.   — Моя умница, — мягко похвалил он, видя ее абсолютную сдачу. Он наклонился и накрыл ее губы своими. Сначала поцелуй был медленным, одурманивающим. Но эта обманчивая, вкрадчивая мягкость длилась недолго. Внезапно нежность сменилась жадностью. Он целовал ее так, словно хотел выпить саму ее суть до дна, искусно и страшно мешая властную грубость с дразнящей, снисходительной лаской. Его свободная рука, покоившаяся на ее затылке, скользнула выше. Длинные, сухие пальцы жестко накрутили на себя шелковистые белые пряди. Шив властно потянул их на себя, заставляя Леану выгнуться и запрокинуть голову. Она тихо ахнула в его губы, а он, чуть отстранившись, щурясь сквозь полуприкрытые веки, с интересом наблюдал за ее расфокусированным, пьяным взглядом. На его бескровных губах заиграла откровенная, темная усмешка. Не сводя с нее этих потемневших, сузившихся глаз, он снова приник к ее рту, прикусывая и с влажным, жадным звуком посасывая ее нижнюю губу. Одновременно с этим он сделал шаг вперед, жестко и неотвратимо впечатывая ее хрупкое тело в себя. Он прижал ее обнаженные бедра к своей напряженной, горячей тяжести и медленно, с нарочитой, властной ленцой качнул бедрами, откровенно потираясь о ее податливую наготу. Леана тихо, прерывисто заскулила от этой грубой близости, ее руки беспомощно скомкали ткань на его плечах. Она буквально плавилась в его стальной хватке. «Бедная, слепая девочка», — подумал Шив, чувствуя, как она дрожит и буквально плавится в его хватке. Она так доверчиво жалась к нему, так отчаянно искала в нем спасения, даже не подозревая, кто на самом деле сейчас держит её за волосы. Она всё ещё свято верила, что её целует тот самый мудрый покровитель, добрый «дедушка Канцлер», который прячет её от сурового, бесчувственного Ордена. Ей было невдомек, что в эту самую секунду она жадно, со стонами отдает себя Владыке Ситхов. Самому воплощению Тьмы.  Оторвавшись от ее губ, чтобы дать ей глоток воздуха, он тяжело, горячо выдохнул ей прямо в приоткрытый рот. И тут его черты неуловимо изменились. Хищный оскал исчез, и на бескровном лице вдруг расцвела та самая улыбка — мягкая, чуть смущенная, по-стариковски теплая и бесконечно довольная. Это была идеальная, выверенная до миллиметра иллюзия: улыбка человека, который словно извиняется за то, что позволил себе, старому дураку, немного «попроказничать» с ней, такой юной и чистой. Шив снова медленно, с тягучим, дразнящим нажимом потерся своим горячим, напряженным пахом о её обнаженную, беззащитную плоть. Это было грязное, бесстыдное движение, но выполненное с такой обманчивой, «неуклюжей» страстью старика, что оно не испугало её, а лишь заставило по телу разлиться новую волну обжигающего жара. Он наблюдал за ней, не отрывая взгляда, смакуя то, как расширяются её зрачки, превращая огромные глаза в два бездонных омута, и как судорожно вздымается её грудь. — Ох, Леаночка... Совсем я голову потерял на старости лет, — выдохнул он с надломленным полустоном, прижимаясь лбом к её плечу и продолжая медленно, изнуряюще покачиваться в такт их общему дыханию. — Посмотри, во что ты меня превратила. Старый развратник, дорвался до своей красавицы и остановиться не может. Старый развратник, право слово. И это сработало безотказно. Увидев эту обманчивую, поддельную уязвимость, эту «виноватую» ласку в его взгляде, Леана растаяла окончательно. На ее раскрасневшемся, искаженном от желания лице сквозь пелену слез проступила слабая, но абсолютно искренняя, нежная улыбка. — Не говорите так. Совсем вы не старый... — выдохнула она, запинаясь. — Вам можно всё. Если это делает вас счастливым... Она накрыла его ладонь своей, прижимая её крепче к своему бедру, направляя его движения, и на её губах появилась ответная, такая же нежная улыбка. — Мы сделаем вам хорошо, мой канцлер... — выдохнула она. — Я всё сделаю. Палпатин лишь удовлетворенно прикрыл глаза, маскируя вспыхнувший в них желтый огонек. «Как же легко ты поддаешься, моя маленькая...»  — Пойдем, моя радость... — выговорил он, не выпуская ее волос, и его голос был пропитан темной, гипнотической патокой. — Позволь своему старику показать тебе, как сильно он тебя любит.   Он сделал шаг вперед, непреклонно вынуждая ее отступить. Подколенные чашечки Леаны ударились о край роскошного дивана, и она плавно опустилась на спину, утопая в бордовом бархате. Ей не нужны были приказы: ее ноги сами, с готовностью и мольбой, раскрылись шире, предлагая ему всю себя без остатка.   Шив навис над ней. Свет ламп падал на его лицо, высвечивая всё ту же спокойную, довольную улыбку человека, для которого вселенная вращается по его собственным законам. Он провел большим пальцем по ее влажной нижней губе, глядя прямо в ее затуманенные глаза.   И медленно, плавно вошел в нее.   Он вжимал её в бархат с такой силой, будто хотел впечатать её тело в сам фундамент Сената. Его движения были тяжелыми, резкими и до одури глубокими, не оставляющими места для вдоха. Одной рукой он намертво вцепился в её белые волосы, накрутив их на кулак и оттягивая голову назад, заставляя её подставлять горло и смотреть в потолок остекленевшими глазами. В этом огромном, залитом багрянцем кабинете царила абсолютная безопасность. Шив не опасался лишних глаз или внезапных визитов — в его мире случайности были исключены. За тяжелыми створками дверей, в приемной, всегда следил Сейт Пестаж. Этот местами наглый, слишком много знающий советник был для Шива бесценным помощником именно потому, что умел держать оборону лучше любого силового щита. Сейт привык «фильтровать» реальность для своего господина еще с тех пор, когда Леана была маленькой девочкой, играющей на коврах Канцлера. Он знал, когда нужно оглохнуть, ослепнуть или вежливо выставить за дверь самого настырного сенатора. Пестаж был стражем их тайны с самого начала, и Шив ценил эту преданность, позволяя своему советнику долю той самой дерзости, которая была недоступна остальным. Зная, что Сейт никого не впустит, Палпатин позволял себе быть здесь максимально откровенным в своей жажде. Он навис над ней, чувствуя, как с каждым тяжелым толчком её сопротивление окончательно тонет в багровом бархате дивана. Леана не сопротивлялась. Наоборот, она податливо выгибалась, встречая каждый его толчок своим телом, двигаясь в такт с его животной, властной нуждой. Она обхватывала его бедрами, стараясь притянуть ещё ближе, ещё глубже, шепча его имя вперемешку с прерывистыми всхлипами. Она буквально плавилась под ним, отдавая всё своё тепло, всю свою Силу без остатка. В этот момент Шив чувствовал её так остро, что это граничило с безумием. Их узы Силы ревели, как перегруженный реактор. Он ощущал каждый всполох её удовольствия, каждую искру её позорной преданности. Он смотрел на то, как она судорожно глотает воздух, как её пальцы царапают его спину. Она не стонала как шлюха — без этого дешевого притворства, без фальшивых вскриков, которыми обычно пытаются угодить сильным мира сего. Её звуки были надрывными, искренними, полными какой-то жуткой, надломленной нежности.  В какой-то момент грань между ними стерлась окончательно. Шив вжался в неё в последний раз, и в этот миг их обоих захлестнуло общим, разрушительным разрядом. Леана выгнулась дугой, её пальцы впились в его спину, оставляя глубокие борозды, а из горла вырвался надрывный, задушенный хрип. Её тело сотрясалось в крупной дрожи, пока Шив, тяжело и хрипло дыша ей в шею, выпивал её экстаз через Силу. Тишина, наступившая после, казалась оглушительной. Был слышен только гул вентиляции и их прерывистое, рваное дыхание. Шив отстранился не сразу. Он еще несколько секунд тяжело опирался на локти, глядя на её бледное лицо, на зажмуренные веки, по которым катились слезы, и на разметавшиеся по бордовому бархату белые волосы. На его губах медленно, как змея, проступила спокойная, ледяная улыбка. Он плавно, без единого лишнего движения, вышел из неё. Леана осталась лежать, чувствуя себя опустошенной, вывернутой наизнанку, но странно, пугающе счастливой.  Шив, тем временем, сел на край дивана. Его движения снова стали размеренными, государственными. Он неторопливо натянул брюки, застегнул их с сухим, механическим щелчком и поправил складки дорогой ткани, словно просто закончил сложный доклад в Сенате. Леана, пошатываясь от слабости и всё еще дрожа, медленно поднялась. Она села рядом, натянув край помятой робы, и преданно, как побитая, но преданная собака, заглянула ему в глаза, ища одобрения. Шив повернулся к ней. В его взгляде не было похоти — там была та самая мягкая, отеческая забота, которая сейчас выглядела по-настоящему чудовищно на фоне того, что он только что с ней сделал. Он протянул руку и ласково, почти нежно заправил ей за ухо выбившийся белый локон.   Она посмотрела на него снизу вверх, и на ее запоминающих губах появилась странная, трогательная и в то же время торжествующая улыбка. Ее рука, без малейшей тени сомнения или стыда, легла ему на пах, поверх влажного пятна на дорогой ткани. Она нежно, почти ласково сжала его уже мягчеющую, но все еще чувствительную плоть, чувствуя ее тепло и пульсацию через материал   Он вздрогнул от прикосновения, и из его груди вырвался тихий, хриплый смешок, полный глубокого удовлетворения и усталости.   — Ненасытная какая, — прошептал он, закрыв от блаженства глаза, и в его голосе не было упрека, лишь ласковое, потворствующее одобрение.   Леана слабо засмеялась, ее пальцы все проложили нежно перебирать ткань на его паху, как бы не желая отпускать. Она чуть сжимала и гладила его пальцами там со всей нежностью.   — Ну как? — прошептала она, и в ее голосе звенела смесь заботы, робкой гордости и желания услышать похвалу. — Было хорошо?   Он медленно открыл глаза. Его взгляд был тяжелым, насыщенным, но в уголках губ дрогнула та самая, односторонняя, довольная улыбка.   — Еще бы, — его голос был хриплым и глубоким, как после долгого молчания. Он положил свою большую руку поверх ее, все еще лежащей на нем, и слегка прижал ее. — Ты знаешь, как угодить своему... старому другу.   Он сделал акцент на слове «друг», и в его глазах мелькнула тайная, знакомая лишь им двоим искорка.   Леана улыбнулась еще шире, ее щеки вспыхнули румянцем. Она сжала его чуть сильнее, вызывая у него тихий, сдавленный вздох.   — Мне... мне было приятно, — прошептала она, наклоняясь вперед.    Он мягко рассмеялся, и его рука потянулась к ее щеке.   — Я знаю, — произнес он тихо. — Это было написано на твоем лице.   — Я же старалась... для вас.   — Для нас, — поправил он тихо, его рука поднялась, чтобы коснуться ее щеки.   Она засияла от этих слов. Затем, повинуясь внезапному порыву она прикоснулась к его губам своими мягко, но уверенно и задержалась. Она целовала его медленно, с чувством, с тем самым желанием, которое он в ней разжег и которое теперь было направлено на него самого.   Она почувствовала, как он отвечает ей не сразу, а с небольшой задержкой, как бы позволяя ей насладиться моментом, прежде чем его губы тоже начали двигаться в ответ, мягко и опытливо.   Затем она оторвалась, ее дыхание сбилось. Не говоря ни слова, она почти бросилась на него, обвивая его шею руками и прижимаясь всем телом к его груди.   — Мой Шив... — прошептала она, и в этом одном слове было все, и обожание, и благодарность, и невероятная, пугающая нежность.   Он не сразу ответил на объятие. Но через мгновение его руки медленно поднялись и обвили ее. Одна рука легла на ее спину, ладонь широко распласталась между лопатками, другая на затылок, пальцы снова уткнулись в ее белые волосы. Он прижал ее к себе, ответив на ее объятие с той же силой.   — Моя девочка, — тихо, но отчетливо произнес он ей в волосы. И в этом слове прозвучало не просто подтверждение, а окончательное, бесповоротное клеймение. — Моя Леана.