Мы обе знаем

За этот год я научилась быть тенью. Раньше думала, что это просто — сливаться с толпой. Ошибалась. Когда у тебя в голове нет процессора, просчитывающего траектории прохожих за три шага, а в глазах нет оптики, режущей темноту, — ты не сливаешься. Ты светишься, как елочная гирлянда на помойке. Просто раньше у тебя хватало наглости этого не замечать. Теперь замечать приходится все. От этого зависит, доживу ли я до завтра, пока ковыляю на свою никчемную работу. Полагала, что единственное, на что меня хватит, когда я вернусь в Найт-Сити, — это найти высокую крышу и сделать шаг. Но я все еще тут. Все еще дышу. Обычными легкими, без усилителей. Все еще слышу. Хуже в разы, но звуки перестрелок узнаю за квартал, как старую музыку. На банды, снующие по подворотням, ухо тоже наметано. Все еще вижу. Вижу эту красную неоновую вывеску перед собой. Она мигает, как больной зуб. Вик когда-то притащил меня в азиатскую закусочную, как оказалось, своего старого знакомого. Предложили разгребать почту и накладные. Я не жалуюсь, мне даже повезло. Правда, когда я рассказываю о той, прошлой жизни — как была наемницей, как поднималась по трупам к верхушкам башен, — коллеги смеются и хлопают меня по плечу: «Ахуительная выдумщица, тебе бы сюжеты для брейндансов строчить». Ха-ха. Смешно. А внутри все сдавливает. Как будто кто-то сжал грудную клетку огромной ладонью. Я не та. Я не там. Я не с той. Она счастлива. Лучше бы я тогда не слышала ее голос. Лучше бы я вообще ее никогда не встречала. О чем я жалею больше всего? О том, что не умерла там, в забытой всеми клинике, где с меня сдирали импланты как с дохлой рыбы чешую. Шум толпы заливает внутренности, как синтетическое молоко. Впервые за долгое время я поднимаю голову. Солнце катится к горизонту, размазывая кровавый закат по небоскребам. Оказывается, вокруг не просто декорации. Не просто иллюзии, которые я привыкла прошивать насквозь сканирующей сеткой. Здесь настоящие люди. Такие же, как я. Они устали. Тоже тащатся после смены в эту чертову мясорубку. Кто-то вальяжно вышагивает с буррито в руке, кто-то зажимается на углу — не то от любви, не то от страха. Вместо размазанных карикатур я вижу лица. Но глаз цепляется за что-то иное. Рядом, в нескольких метрах, стоит девушка. Джинсовый комбинезон, короткая майка, открывающая плечи. Сигарета в пальцах. И волна каштановых волос, падающая на одну сторону. Шаг сам собой замедляется. Взгляд ползет вверх по фигуре — изгиб спины, манера стоять на одной ноге, чуть отставив бедро. Сердце пропускает удар. Профиль. Нос с горбинкой. Скулы. Я узнаю их из тысячи. Из миллионов. Кто-то с силой врезается в плечо, огрызается, но я уже не слышу. В ушах шум, будто внутри включили старый радиоприемник на полную мощность. Ноги приросли к растрескавшемуся тротуару. Нет. Нет, нет, нет. Это не можешь быть ты. Не здесь. Не после того разговора. Не после того, как сказала «замужем» таким спокойным голосом, будто мы с тобой никогда не лежали в одной постели, не дышали одним воздухом, не верили, что сможем сбежать из этой помойки вместе. Ее голова медленно, как в съемке старого брейнданса, поворачивается в мою сторону. Я больше не смотрю. Я не хочу. Ноги сами несут меня в первый же поворот — узкий переулок, воняющий мочой и протухшей уличной едой. Шаг ускоряется. Кроссовки хлюпают по лужам. Мчусь, не разбирая дороги. Померещилось? Нет. Я не стану оборачиваться. Если обернусь — рухну. Если обернусь и увижу, что это действительно она, — рассыплюсь прямо здесь, на грязном асфальте, и никто не соберет меня обратно. Болезнь по ней прогрессирует. Просочилась, как яд. Как кислота, разъедая гребанный мозг изнутри. Галлюцинации на ровном месте. Это слишком жестоко. Даже для тебя, мое коматозное прошлое. Меня выносит к какому-то ограждению. Ржавые прутья, табличка «Опасно». Перелезть — и мое измученное тело уже бьется о бетонные плиты волнолома. Заманчиво. Хватаюсь за перила, впиваясь пальцами в холодный металл. Сердце колотится так, словно готово выскочить через рот и ускакать по пирсу. Пытаюсь отдышаться. Из горла вырывается хрип — где-то на грани всхлипа. Я стою так несколько минут. Может, вечность. Затем слышу шаги позади. Не спешащие. Знакомые. С небольшим перекатом с пятки на носок. Она всегда так ходила, когда нервничала. — Ви, — тихо говорит голос, от которого у меня подкашиваются колени. Я не оборачиваюсь. Но слезы уже льются. Одна за другой, по горящим щекам. И я знаю: чем бы это ни закончилось — ничем хорошим. Сдерживаемые всхлипы разрывают грудь. Горло в огне. Пальцы на перилах белые — вот-вот хрустнут. А шаги тем временем становятся ближе. Мягкие, осторожные. Словно она боится спугнуть дикое животное. Звуковые глюки? Может, мне уже пора в психиатрический центр, в палату с мягкими стенами? Или все-таки лучше на тот свет? К Джонни. Он бы сейчас точно знал, что сказать. «Бабы — сплошная боль, Ви. Я предупреждал». — Ви? Это ты? Голос раздается совсем близко. По ощущениям — в двух-трех шагах. Я замираю. Кто-то перекрыл кислород. Легкое, почти невесомое прикосновение к голому плечу. Как перо. Как издевательство. Я дергаюсь, как от удара током. Резко оборачиваюсь — и сразу же утыкаюсь взглядом в испуганные. Карие. Те самые, в которых я когда-то тонула ночами. Они изучают меня. Медленно, жадно, с каким-то болезненным любопытством — словно пытается понять, сколько во мне осталось от той Ви, которую она знала. Брови сведены домиком, на лбу залегла тонкая морщинка. Удар в грудь. Воздуха нет, легкие сплющились в лепешку. Ее руки ложатся на мои плечи, пальцы сжимают. Не сильно, но достаточно, чтобы я поняла: это не галлюцинация. Это реальность. Самая жестокая из всех возможных. Я не могу очнуться. Прядь ее волос скользит по ключице — мягкая, живая. Плечо принимает вес ее подбородка. Она прижимается лбом к моему виску, и я чувствую ее дыхание на шее. Запах. Чужой. Незнакомый. Какой-то цветочный парфюм. Не тот, что раньше. Тогда от нее пахло мятой, озоном старых консолей и легкой горечью кофе. Сейчас же сладость. Приторная. Липкая. Меня передергивает. Руки дрожат, когда я беру ее за плечи — резко, почти грубо — и отодвигаю от себя. Чтобы еще раз увидеть. Убедиться, что это правда она. Те же скулы. Те же губы, чуть припухшие. Тот же шрам на виске, который она получила в драке за дешевым баром. — Какого хуя ты здесь забыла? — голос выходит хриплым, сорванным. Я сама себя не узнаю. Она вздрагивает. Отводит взгляд на секунду. Ровно настолько, чтобы собраться с мыслями. Потом снова смотрит на меня. — Я… Я просто вернулась закончить некоторые дела. Некоторые дела. Вот так просто. Как будто между нами не было двух лет тишины, не было того звонка, не было «я замужем, Ви, извини». Как будто она не разбила меня вдребезги одной фразой. Рука тянется к моей щеке. Медленно. Почти нежно. Пальцы дрожат — или мне кажется? Я отшатываюсь. Резко. Жестко. Еще чего. — Это дело — я? — выплевываю. Голос звенит, как натянутая струна перед разрывом. — Если да, разворачивайся и уходи. Слеза прожигает щеку. Горячая, соленая, предательская. Я не успеваю ее смахнуть. Джуди смотрит на эту слезу, и ее лицо меняется. В испуганных глазах что-то ломается. Трескается. Она открывает рот, но не издает ни звука. Просто стоит напротив — такая знакомая и такая чужая, — и молчит. — Я знаю... прошло много времени. Достаточно, чтобы притворяться, будто ничего не было. Достаточно, чтобы... почти... поверить в это. — голос дрожит на последних словах. — Я знаю. И все равно я здесь — все еще говорю с тобой. — И зачем это все? — Голос режет горло, как битое стекло. — Чтобы помучать меня? — Нет. Никогда. — Она качает головой, и пряди выбиваются из-за уха. —  Я... не понимала, насколько громкой может быть тишина. Тишина без тебя, Ви. Я тру лицо. С силой, почти с остервенением. Если тереть достаточно долго и больно — она исчезнет. Исчезнет этот подлый, отвратительный обман зрения. Рассеется, как утренний туман над заливом. Нет. Она все еще тут. Шум воды, бьющейся о бетонные плиты волнолома, перебивает поток мыслей в голове. И без того скомканный. Бесконечный. Все кажется сном. Тягучим, вязким, без надежды на пробуждение. Я делаю глубокий вдох. Соленый воздух обжигает ноздри. — Я продолжаю говорить себе, что все нормально. Но себе не верю, — говорит она тихо. — А ты? — А я хочу уйти отсюда. И я иду. Да. Иду прочь, навязчивая галлюцинация. Тебя нет. Меня нет. Ничего нет. Вижу пожарную лестницу на одном из обшарпанных домов. Ржавые перекладины, выщербленные ступени. Начинаю подниматься. Металл отдает громким лязгом под ногами, эхо разлетается по переулку. Она плетется за мной. Преследует. Ступенька за ступенькой. До самого верха. Какой это этаж? Шестой? Седьмой? Я сбилась со счета. Даже не чувствую усталости, только пульсирующую пустоту внутри. Я хочу сбежать от нее. От себя. От этого проклятого притяжения, которое все равно тащит меня обратно, как магнитом. Подхожу к краю крыши. Здесь ветер безжалостнее. Бьет в лицо, треплет волосы, забирает дыхание. Я не слышу, как она подходит и останавливается рядом. Не слышу — но чувствую. Кожей. Позвоночником. Смотрю на море. Бесконечная серая гладь до самого горизонта. А она наверняка смотрит на меня. Делаю усилие. Огромное, почти нечеловеческое, чтобы повернуть голову. Ошибка. Ее губы не находят места. Кусает их, сжимает, сдавливает. Алые, опухшие, искусанные. А из глаз течет длинная соленая струйка, омывая щеку, подбородок, срываясь вниз. За ней — еще одна. И еще. Нет. Только не ее слезы. Только не ее боль. Только не ее страдания. Этого достойна только я. Только я, никто другой. Она заслужила свой покой, свой дом, свою новую жизнь. Не это. Не стоять на ржавой крыше с разбитой наемницей, которая не смогла ее удержать. Рука тянется к ее щеке. Я не приказываю ей — она живет своей жизнью. Осторожно, почти невесомо, стираю слезу большим пальцем, провожу по скуле. Такой знакомой, такой родной, что внутри все переворачивается. Но меня тянет дальше. Сильнее. К ней. К ее лицу — самому любимому лицу во всей этой проклятой вселенной. Ладонь обхватывает ее щеку. Мягко. Почти нежно — вопреки всему, что я только что говорила. Джуди зажмуривается. Брови сдвигаются — та самая морщинка между ними, которую я целовала сотни раз. На лице выражение истинной боли. Истинной нужды. Она прижимается к моей ладони, как бездомный котенок к теплой батарее. — Не нужно, — чеканю я, стараясь, чтобы голос звучал холодно. Ледяные осколки вместо слов. — Прошу тебя. Оставь меня. Ты сделала верный выбор тогда. А в груди иглы. Колет так сильно, что хочется согнуться пополам. Она берет мою ладонь обеими руками — бережно, будто я могу рассыпаться — и прижимает к своему лицу. Я чувствую, как бьется ее пульс. Слишком быстро. Слишком громко. — Я много думаю о нашем последнем звонке, — говорит она тихо, почти шепотом. Опускает мою руку, но не отпускает. — О том, как сказала, что не могу тебе помочь. Как сказала тебе о своей... новой жизни. Как я просила тебя — умоляла — не отнимать ее у меня. Я была эгоисткой. А теперь... теперь я отдала бы все, чтобы переписать тот момент. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. — Я смотрю на наши переплетенные пальцы. — Я подвела тебя. — Всхлип. И новый поток ее слез вырывается на волю — беспомощно, беззвучно. — Меня не покидает чувство... что я оставила что-то незаконченным. Как будто я... как будто я должна тебе. Оно грызет меня изнутри, Ви. Я не буду врать. Я скучаю по тебе так сильно, что иногда не могу дышать. В груди тяжело. Невыносимо. Как будто в легкие засыпали грязный, острый щебень с этой свалки под названием Найт-Сити. Каждый вдох — пытка. Каждый выдох — скрежет битого стекла. А она все держит меня за руку. Крепко. Цепко. — Думаешь, я не скучала? — голос вырывается из груди с хрипом, я с силой отнимаю свою ладонь. — Думаешь, ты вот так просто вышла из моей головы и исчезла?! Это больше невозможно сдерживать. Все, что копилось месяцами — горечь, злость, голод по ней — вырывается наружу неудержимым потоком. Я хватаю обеими руками ее лицо. Резко. Почти грубо. Пальцы утопают в волосах, впиваются в скулы. — Ты — единственная причина жить. — Мой голос ломается на полуслове. — И единственная причина умереть. Она не отстраняется. Не пугается. Вместо этого кладет свои ладони поверх моих. Теплые. Дрожащие. Прижимается ко мне лбом так, что наши дыхания смешиваются в одном маленьком, тесном пространстве. — Прошу. — Ее шепот обрывается, ветер уносит последние звуки куда-то в закат. — Не прогоняй меня. Прошу... Хотя бы сейчас. Оставь... позволь мне эти минуты. Я не хочу тебя отпускать. И я знаю... — Она делает вдох, такой глубокий, будто ныряет в ледяную воду. — Я знаю, что ты тоже не хочешь убегать. Ее нос касается моего. Одно мгновение, и меня пронзает током от макушки до пяток. Она тянется ко мне. Дыхание сбивается. Горло сдавливает. Это... это мой последний шанс. Шанс пропасть навсегда и больше не вернуться. Раствориться. Исчезнуть. Стать ее частью или превратиться в ничто — без разницы. — Ненавижу тебя. — Я выдыхаю это прямо ей в губы. Слова жгут, как кислота. — И я ненавижу себя. — Отвечает она. И в голосе целая вселенная боли. Это не поцелуй. Это столкновение. Мир за спиной пылает, взрывается. Я и забыла, насколько мягкими были ее губы. Бархатными. Моими. Или просто запретила себе вспоминать. А теперь память возвращается — каждый миллиметр, каждая секунда, каждое «я люблю тебя», произнесенное когда-то в темноте. Но сейчас нет нежности. Есть потребность. Животная, первобытная, выгрызающая все на своем пути. Злость. За два года молчания, за «я замужем», за то, что она посмела явиться сейчас, когда я почти научилась не чувствовать. Ненависть. К ней, к себе, к этому городу, к судьбе, которая решила поиграть с нами в свои грязные игры. Кусаю ее губу. До боли. До вскрика. А она только сильнее прижимается ко мне. Отвечает тем же. Пальцы впиваются в мою талию, как когти. Хочется ее придушить. Сорвать кожу — с себя, с нее — и остаться призраками. Иллюзиями. Двумя тенями на ржавой крыше спящего города. Но вместо этого притягиваю к себе. Ощущаю гладкость ее кожи под майкой — горячую, живую, настоящую. Ощущаю ее ладонь на затылке. Она удерживает меня сильнее, жестче, будто боится, что я исчезну, растворюсь в воздухе. Чувствую тяжесть ее груди на своей. Сердце бьется где-то между нами — не поймешь, чье. Два горячих, скользких, диких языка сталкиваются в танце без правил. Игра в ничью. Без победителей. Без проигравших. Я ничего не хочу. Только раствориться в ней. Стать ее дыханием. Ее пульсом. Ее тишиной. Но где-то глубоко внутри, на самом дне души, я уже знаю: это ничего не изменит. Мы обе знаем.