Выйди из шкафа

Лёша с Сашей должен был пересечься, примерно, никогда, учитывая, как единственным, что привлекает Лёшу из мириад направлений, оказалась бизнес-информатика, а Сашу Парадеева – химия с физикой. Они из разных областей России, далёких городов, и, естественно, учатся на вовсе не смежных факультетах, но одного и того же, тем не менее, столичного вуза. Поразительным образом они стабильно видятся пару раз на неделе из-за объединённых у рандомных потоков лекций по истории и матанализу, где зачастую чрезмерно скучно, а в первые дни перваши как раз старались максимально друг с другом перезнакомиться. И, может, Лёша так и не сдружился бы аж до обмена аккаунтами в ТикТоке с ним, с этим Сашей Парадеевым из города Челябинск, соточником по химии (который решил пойти не в какой-нибудь ахуевший для химиков РХТУ) и фанатом проколотых ушных мочек, если бы Сашин сосед по комнате в общаге – втройне кучерявей, чем весь вуз, Андрей – не был завсегдатаем речей Лëшиного лучшего, ещё с самого первого дня в роли студентов, друга – Илюхи. Но, следует отдать должное, белая макушка привлекла Лëшино внимание, когда он впервые искал свободное место на вводной лекции по матану, пока туда сходить именно ради получения знаний ещё было интересно. А Саша оказался сговорчивым, отчего скучать не пришлось и не приходится по сей день, если Лёша-таки соизваливает навестить родимую лекционку ради корявых записей и посещений. Саня там – приятный бонус и, честно, важная причина действительно сходить, потому что иначе они почти и не видятся. Оборачиваясь назад, Лёша мог бы вспомнить, как, косвенно, именно Саня сподвигнул и подтолкнул его заобщаться с «тем недосолнечным, но, кажется, толковым одногруппником с аниме-брелочками», отчего драгоценный Илюха мог бы в Лëшиной жизни и не закрепиться. Лёшин сосед, наглый Даня Фурцев, даже однажды выдвигает заявление, что именно с дружбы Лёши и Саши вообще «всë», то есть их мужицкое месиво, и началось. Лёха особого значения этим словам не придавал никогда, не вдумывался. Он в ответ тогда просто промолчал после односложного звука, который занятого песнопениями перед гречкой Данилу устроил вполне, и продолжает об этом ненавязчиво вспоминать до сих пор, уже на конце второго курса. В общем-то, за два академических года у них зарождается хромая и косая компания из совершенно ничем, в основном, не связанных парней с различных направлений их среднестатистического, но – не менее важно – столичного вуза. Лёша даже – не совсем по собственной воле, учитывая кое-чью твердолобость, дружелюбность и наглость – представляет остальным своего общажного соседа, Гориллыча, который, на пару с их психологом-в-разработке Санычем Ермолаевым, старше остальных в компании на почтительный год. Лёшу всё вполне даже устраивает, потому что большую часть времени он варится в привычном кругу из одногруппников, типа Влада с Ильей, и Даней, от которого деваться разве что в туалет или на балкон со стрельнутой у охраны сигареткой. С остальными Лёша пересекается, да, поболтает в коридоре приличия ради, может, даже затусит и засидится, будь-то хорошее настроение или свободное от ебли учёбой время. Костя с лингвистики, например, на жижу и подобное очень щедрый. Как и богатенький Влад, впрочем, тоже, но вот у него прикурить найдётся только в перерывах между пар, потому что в общежитии Павлющику ловить нечего. Лёша реже всех видит обоих Саш, но если Ермолаев частит к Илюхе и его золотой ложке на хату по выходным, как и сам наглеющий с годами Лёха, то Парадеев явственным образом изображает бурную студенческую деятельность и увлечённость своими естественными науками, свойствами элементов, законами Ньютона, Клапейрона и прочей ересью, от которой у Лëши со времëн школы башка кипит и выливает мозги кипятком. Впрочем, Лёша не то чтобы стремится с Саней сблизиться до сидения в облипку. Они без фальши с радостью улыбаются, жмут руки и беседуют, когда пересекаются в коридорах универа или общаги, иногда даже вместе зависают в Пабге, когда оба не заняты, изредка вместе доходят до ближайшей кофейни в большой перерыв или после занятий, если совпадает расписание. Но никогда не строят совместные планы, не договариваются, мол, освободимся в одно время и вместе засядем в лесопарке за окном или в компы. А с Саней, что парадоксально, всегда есть о чëм потрещать, хоть он и кажется закрытым, да и на деле о себе и своëм, что внутри копится, делится скупо, не то что находка для шпиона Лёха. Саша внимательный, в крохотных аспектах заботливый, как свойственно старшему брату, коим он, если Лёше не изменяет память, и является, и не скупится на улыбки, смех или тёплые дружеские прикосновения. С ним уютно, спокойно даже. А подобные ощущения и качества в людях Лёша – не на шутку скучающий по детской комнате с крохотной мягкой кроваткой и жёлтоватым светом скромных лампочек, которая осталась с родителями в Электростали и в которой всегда была его тихая гавань, спасение от приевшегося внешнего мира – безумно нынче ценит. Поэтому, в какой-то степени, Лёше жаль, что они не очень-то с Сашей и близки, как те же Илюха с Андреем или Даня с Ермолаевым. Но Лёша ничего предпринимать не намерен. Потому что Саша Парадеев, по не совсем конкретным, но резонным, с точки зрения Лёши, причинам отталкивает и настораживает его слегка сильнее, чем притягивает. – А вы не замечаете прям, или че? – бурчит он однажды, когда кособоко заходит смежная тема, пасмурной субботой в самом начале мая, и смурным разваливается у Ильи на диване с пачкой сухариков, под непонимающие взгляды друзей, среди которых нет только, в очередной раз, Саши, у которого грядёт то ли коллок, то ли лаба, то ли ещё сотня жаргоновских химических выражений после праздников. Мог бы и чаще с кентами видеться: как будто от одного вечера зубрёжки его диплом приобретёт более красный оттенок. – Что именно? – Да он про привычки нашей белобрысой дуры, – прыскает Данилыч с ковра. Саныч отрывается от своих карт, чтобы осуждающе всех осмотреть ещё раз. Илья, клацающий за рабочим столом по клавиатуре проект, закатывает глаза со скованной улыбочкой, пока Андрей подле него, чиркающий в блокноте, с полпустой уже баночкой колы таинственно помалкивает: следит и впитывает. Он часто так делает, прежде чем выдать оскорометную шутейку или ужасающий постыдностью кринж. Влад же морщится. – Бля, ну давайте не будем на эту тему, пацаны. Нормальный он, наш Саня. – Да нормальный-то понятно, а вот любит ли в жопу принимать – уже неизвестно, – Даня хохочет. – Вот! – Лёша подскакивает и, как читается в вопросительном изгибе брови Влада, возможно, чересчур энергично. – А я о чём! Пардеич точно заднеприводный. – Тактильный мальчик и всё, чо доебались? Слыш, Гориллыч, ходи уже. – Так Саня реально пидор, я клянусь. – Ну всё, Лёня, хорош уже, – запал Данилы вдруг пропадает, будто всё предыдущее им сказанное было не всерьёз, и Лёшу словно резко опускают в лёд на контрасте, раз он оказывается один отстаивать свою точку зрения на этом побоище. – Вот с чего ты взял, что он по мужикам? Серёжки носит и волосы красит? Он же даже анимации не смотрит. – Так, ты ахуел? – Да бля, – Лëша кривится, и негодование Илюхи насчёт аниме теряется где-то в углу. – Это ж видно. Небось опять с нами почти не сидит, потому что хуй стоит на кого-нибудь. – Лëх, – воздух прорезает суровый, что не сразу узнать, голос Андрея, но Лёша и от него отмахивается. – Твоя гомофобия уже доебла, ну серьёзно, – подключается Фрама. – Какая разница, кто там кому нравится: парни, девушки? К нам не лезет и заебись. – Ну, нет разницы, и не гомофоб я, но, блять, – Лёша скрещивает руки на груди, вздыхая громко с демонстрацией тяжести своих дум. Мысль в голове и на языке дальше толково не формируется, хотя надо бы. – Я гомофоб, – беспечно пожимает плечами Влад, параллельно накидывая Ермолаеву под его недовольные оры пару бубновых, которых второму нечем крыть. – Но, Лёша, я не думаю, что Сашка у нас из этих. Ну вот не может быть. – Лёх, если тебе так интересно, то сам подойди к нему после пар и спроси, – Даня качает головой и нагибается в сторону Андрюхи. – Че у него там в пятницу последней? – Лекция в четыреста пятой, – отчеканивает вместо него Лёша, и Андрей как-то невпопад прыскает и с долей неуверенности подтверждает. – Ну, вот, спросишь, как мужик, без сиськомяния. – Да хуй он признается, Гориллыч, ты думай тоже. – Нормальный он, – вставляет сурово Влад. – Я поспорить готов! – Почему тебе не похуй?.. – На четыре пятака, – вдруг, заставив в комнате осесть взбудораженную тишину, встревает Саныч, проигравший только что две банки энергетика и одну – пива. Самый главный моралист в вопросах лудомании и ставок как обычно отличается приличностью. Стены трясутся хором басистого смеха, а Лёша ведь незамедлительно вытягивает руку на общее обозрение и осуждающее удивление тоже, которое вполне ощущает физически, хоть и не видит дружеских лиц. Андрей в сторонке кажется самым, по неопознанной причине, опечаленным сложившейся сценой, и Илья, явно не знающей ситуации целиком или мыслей друга, но из заботы и внимания ободряюще треплет того по плечу. – А на что конкретно спор? – в глазах Влада мелькают озорные искры. – Я готов подкинуть. – Да, Лёх, как ты доказать-то планируешь? – дразнит Гориллыч, но Лёша шлёт его нахуй, прежде чем ненадолго задуматься. Ермолаев загорается идеей первым и подсказывает. – До конца месяца заставь его признаться, если он по мужикам. Ну, или если он уже там в кого-нибудь втрескался. И без пыток, а по-человечески, чтоб он сам захотел и сам сказал, Лëх. – Ясен хуй. – И чтоб, ну, не позорь и не ставь человека в неловкое положение, короче! – Да понятно это всё, пацаны, я же не совсем долбаёб. – У них на химфаке там мужиков с гулькин нос, – Даня вздыхает с разочарованием. – Прекрасных дам-то сколько, а вы про парня так. Какая вам вообще разница, на кого там у нашей белобрысой дуры стоит? – Да Лёха проиграет, ясен хуй, зато я денег подзаработаю, – Саныч ухмыляется победно, однако Лёша настроен не менее решительно. – Андрюха, – очухиваются и вспоминают они про сáмого Парадееву непосредственно близкого, то есть про его соседа по комнате, и угрожают пальцем молчать. – Саньку ни слова, – на что тот, на мгновение опешевший, кивает, приободрившись во взгляде, словно доходит до какого-то светлого умозаключения у себя в голове. И улыбается. – Не, конечно. Я могила, парни. После чего Лёша и Саныч сцепляют ладони в крепком рукопожатии, а Даня разбивает его всем на свидетельство. У Лёши тридцать дней. Но он нахально полагает, что управится и за семь.

*

Лёша проявляет инициативу. Не то чтобы для него это редкость, когда дело касается взаимоотношений с людьми, но если делать шаги, чтобы сблизиться и залезть под кожу симпатичной девушке или умному товарищу, с которым будет проще работать в команде, ещё понятное дело, пройденное, то вот проникать в доверие человеку, с которым вы еле-еле душа в теле перевалили звание кентов, чтобы узнать его страшные секреты... Будто бы случай из ряда вон выходящий. Лёша, всё же, не настолько изверг. Просто докажет сам себе, что прав, позорить никого на людях не будет ни в коем случае, и получит заветные деньги вместе с кислым еблом Саныча. Ну, и если Парадеев действительно заглядывается на парней... Что ж, Лёша же как-то терпел его ранее то время, что они знакомы – как-нибудь справится и потом. Отдалится, может, слегка, что уж поделать, не хочется ведь ошиваться рядом с потенциальной угрозой собственной заднице. А Саша, вероятно, отнесётся с пониманием: он, вроде, в относительном одиночестве себя плохо не чувствует. Влад, проходя мимо, с тоскливым видом качает головой, пока Лёша караулит Саню после пар грядущим же рабочим днём. Владосу идея не нравится, что он явным образом даёт понять. Не потому, что для него деньги проблема, а потому что он гомофоб и патриот ебанутый, который после заключения пари сразу же нахмурился и заявил: «Не дай бог, парни, Саша таким окажется. Как мне ему в глаза-то смотреть?» Гориллыч в ответ поцокал, что надо бороться с гомофобией и латентностью, а не ставить на людях крест из-за хуйни. Лёша тогда поймал на себе пронзительный взгляд Андрея, который проигнорировал. Саша зевает, когда выходит из лекционки, и Лёша чуть не теряет его в общем потоке таких же уставших химиков. Выхватывает за рукав и тянет внаглую на себя в сторону, заставляя опешить, но стоит Сане опомниться, как Лёха уже с довольным и беспечным видом зовёт пройтись, выпить кофе и банально вместе добраться до общаги, раз уж они живут в одном корпусе. Саня промаргивается и с энтузиазмом предложение принимает, хотя в голосе и отдаются нотки любопытства и расплох. Саня не задаёт лишних вопросов, в принципе, никогда, и принимает всегда спокойно, как факт, то, что ему говорят. Гориллыч с Илюхой пару раз называли его лёгким на подъём, но Лёше не часто удавалось на собственной шкуре это наблюдение подтвердить или же опровергнуть. Мало ли, вежливый просто, что, в общем-то, тоже к Саше относится. Отсутствие в памяти воспоминания хотя бы малейшего признака агрессии или раздраженности, Сашей проявленные, Лёшу нешуточно напрягает где-то в глубине души. Но он знает, что Саша сам по себе человек такой, не жестокий и простой. Знает, как будто это доказанный факт, аксиома, или что там ещё из научных терминов можно припомнить? Лëха, так-то, открытый гуманитарий, оказавшийся на бюджетном месте на бизнес-информатике скорее в качестве исключения, а не правила. Всё очень цивильно, привычно, буднично даже, хотя их прогулки один на один – редкость: Лёша приоритетом ставил всегда пройтись, засесть и зарубиться с теми же Ильёй и Владом, пока Саня выбирал погорбатиться над учебниками, сгонять на пробежку и турники с Даней или потрещать с Андрюхой. Парни говорят, что с Сашей интересно, что он поддерживает любой диалог, легко смеётся и не умеет врать. Говорят, что Саня классный. А Лёша об этом догадывался и сам, но законектиться так же крепко не решался, всегда выдерживая позволительную дистанцию. Саня ведь, как-никак, и умнее, и красивее, и правильнее, и успешнее, так что с таким раздолбаем и бродяжкой, как Лëха, ему возиться невыгодно и даже вредно. По крайней мере, Лёша так себе ситуацию со стороны и представляет. Лёша ловит себя на мысли, что Саша хороший человек. И это очень сильно колет под рёбрами, потому что становиться плохим самому не хочется ни в коем разе. Это, вероятно, очень глупо, когда Лëша надеется, что ошибается и что Саня ведь нормальный. Но Саня сам виноват, раз создал такой образ, раз тянет этот ненавязчивый, но проглядывающийся шлейф голубизны за собой. И если видит его только полтора землекопа, в которых из известных входит пока только Лёха, то это ещё не значит, что Лёше мерещится. Он, может, и с придурью, но пока без диагнозированных ментальных сдвигов. Лёша и Андрюха обмениваются безмолвными взглядами и рукопожатием, когда Лёха провожает Саню до его общажной комнаты и оставляет на пятом этаже, а сам топает на седьмой, напевая мычанием в ритм жизнеутверждающей мелодии из собственной довольной души. Гориллыч же уже дожидается его с пачкой сваренных яиц, которые есть будет, очевидно, сам, и с небывалой серьезностью уточняет, всё ли в силе и что вообще Лёха планирует делать. А Лёша жмёт плечами. – Общаться почаще. Мы ж и так все друзья, так что вопросов не будет, типа, схуяли я навязываюсь. – А если будут? – Да выкручусь, Господи, нашёл за кого переживать, – и Даня усмехается, понимающе кивая, потому что за два года успел выучить лучше всякой теории и практики на своём физручном направлении, что человека, у которого настолько искусно подвешен язык и безупречно льётся пиздёж, лучше Лёши Деревяшкина не сыскать. В какой-то степени, он хорош и в том, как подлизаться к конченным совсем тварям или как их довести всем на ликование, отчего уже на первом своём осеннем семестре начал слыть за импанирование целому курсу «Корешем». Кто первый эту кликуху ему дал, Лёша не знает, но слышал, что общажные и тут свою руку приложили. Удивлён он не сильно, но более чем сложившейся репутацией доволен. Лёша старается писать Саше почаще – вот, что наблюдает Гориллыч с интересом каждый вечер, когда ложится в люлю и охает из-за горящего экрана с кровати Лёхи, который же хихикает раз в двадцать секунд, активно клацая по клавиатуре. – Спал бы, герой-любовник, – поддевает Даня, чтобы отвлекающие ото сна факторы прекратились, но Лёша его либо не слышит, увлекшись, либо в свою защиту шлёт нахуй и продолжает, как ни в чем не бывало. Лёша вылавливает Сашу на большом обеденном перерыве раз в пару дней, ждёт после пар половину недели, хотя сам заканчивает на два академических часа раньше и тупо сидит решает задачки по основам экономики в коворкинге возле автомата с кофе, и Саня явно ему рад: улыбается аж во все брекеты, почти ослепляя, и поправляет кудри, что одуван на голове, как кажется, увеличивается в объёме. Лёша ловит себя на ядовитой мысли, что Саше с его-то аурой и радостью от одного вида парня, типа Лëхи, обязаны нравиться мальчики. В четверг Лёха думает прогулять последнюю пару, чтобы поехать в общагу вместе с Саней, который заканчивает в обед, но Влад вынуждает его остаться на семинар, и Лёша покорно слушается, поддаваясь на уговоры уважаемого отличника, сам удивляясь, почему его так противоречит и подбивает свинтить не из-за лени, а необходимости побыть с Сашей. За пару дней набрать улик и склонить к теме не удалось: Лëха слишком тревожился и боялся, словно планирует узнать не секрет рандомного челябинского зубрилы, а гостайну, где за мельчайший промах его повяжут с сиренами. И, может, Лёша совсем немного стесняется на эту тему говорить с субъектом, непосредственно к гомосексуальному движению относящемуся. Мало ли, решит ещё, что Лёша из «них» тоже. Разочаровывать ни себя, ни его не хочется. Всё же, Саша, на самом деле, классный. И каково удивление, когда Лёша расстается с Владом у дверей вуза, так как другу в противоположную от метро сторону, в собственную квартиру, а Саша – тут как тут – вырастает из-под земли рядышком. Как оказалось, ждал, даже кофе взял, который Лёха себе вечно заказывает, а Саня, видимо, выучил пожелания барменам всего за те разы, в которые они вдвоём ходили в кафешку за углом. И Лёша, честно, тронут. И, пока они гуляют и не спешат возвращаться в общагу, Лёша решает, что надо бы действовать. Начинает как бы невзначай, издалека: «Ну вот Аньчик с Даноном вообще встречаются как будто». Словно это замечание имеет значение в качестве завершения ведущей темы. Саня добивает флегматизмом: с скупостью прыскает, приличия ради. Но Лëша гнёт дальше. Саня отвечает односложно, словно не от дискомфорта уже, а из непрекрытой и естественной растерянности. Отчего Лëхе не понять: Сане тема отвратительна или печально актуальна. Лёша в моменте устаёт и сдерживает порывистый вздох отчаяния и раздражения. – Сань, а ты к геям вообще как относишься? – Да никак, – Саня жмёт плечами, на друга не глядя, даже не затормозив в начале, очевидно, предсказал, что Лёша это может спросить. – Пофигу как-то. А ты? – Да я то, – Лёша спешит ответить, мол, да, ага, согласен на все сто, что бы там Парадеев не выдал, и сам в моменте забывается, изучая лицо сбоку с его проглядывающимся напускным пафосным безразличием. Может, Лëхе уже мерещится, но он уверен в том, что видит, и даже не задумывается, что стоило бы нормально закончить предложение. – Я тоже, – плевать уже, в общем-то. Саша бросает на него мимолëтом неопределённый взгляд и хмыкает. Лёша ответил то же, понимая, что в ином раскладе ему теоретический лгбтшник не сознается и в помине. А теоретические четыре рыжие пятёрки уже фантомно греют карман и пузо. Лёша не то чтобы гомофоб. Он побаивается геев на каком-то неосязаемом уровне, но морщится и скукоживается, стоит увидеть или подумать о поцелуе двух мужиков или женщин. Но дело в том, что поцелуи между парнем и девушкой его корёжат тоже. Вероятно, имеют место быть психологические травмы после два раза разбитого сердца из-за его безбожных влюбленностей в дам с именем Аня. Лёша уже не страдает по ним, отпустил и не злится. Даже парочки на улице или в вузе не переворачивают с ног на голову настроение. Но если у Лёхи спросить, хочет ли он отношений, то его лицо скорее скривится. И при мысле о девушке, и, уж тем более, о парне. Не по себе от одной лишь идеи, что придется вновь знакомиться с кем-либо, подбираться, лезть из кожи, надевать чужую, лишь бы угодить, понравиться и не улететь впросак, оказавшись глупым, чудаковатым и недостаточным. Лёша может спокойно смотреть сериал, типа «Бесстыжие», переживая за гей-пару, и с тем же успехом ворчать и поддерживать негодования Влада по названному поводу, пока внутри совсем немного покорежит от незванной, но свойственной хоть сколько-то ему эмпатии. Лёше, в общем, похер. Он и туда, и сюда. И вашим, и нашим. Они с Сашей топают по улочке недалеко от корпуса, загулявшись, обсуждают биполярного препода по физре, от настроения которого зависит настроение всего потока, когда Лёша хочет пошутить ровным тоном, уверенный, что Саня от души захохочет своим низким, слегка хрипучим смехом, контрастирующим с его плавным и ровным будничным голосом, как вдруг вместо того, чтобы нормально дорассказать, Лёша осекается, потому что Саня восклицает, выбивая Лёху из колеи, и дёргается вперёд. Лёша промаргивается, делает рывок за ним, но прирастает к земле в двух шагах от оставновишегося друга. Перед собой открывается вид на него и невысокую неизвестную девушку. – Привет, – она здоровается, ослепляя даже поглядывающего на неё исподтишка Лёшу своей доброй улыбкой, и звучит нежно, подобно журчанию мирного ручейка. Саша улыбается ей так же радостно. Мускулы в лице Лëши напрягаются, и он не осознаёт, что начинает хмуриться. Лёша смотрит, как они переговариваются коротко общими фразами, но явно искренними, и Саша вдруг оборачивается, обводя опешевшего Лёшу рукой. – А это Лëха, кент мой. Лëх, – Лёша промаргивается и смущённо поднимает уголки губ, встречаясь с девушкой взглядами уже основательно. – Это Кая. – Очень приятно, – пиздеть и надевать маску Лёша умел всегда, как и льстить. – Познакомиться с такой принцессой, – но лукавить даже не приходится, потому что Кая действительно красивая. И Лёшу это подбешивает. Потому что Саша не может встречаться с девушкой. Лёша ведь тогда проиграет спор. – Одногруппники? – Кая переглядывается то с одним, то с другим, пока Саша не перестаёт всё ещё очень добродушно, что не остаётся сомнении в радости от встречи, улыбаться, и Лёша залипает на него, улетая от концепции, что Саша влюблён в девушку. Плохо. Лёша проиграет спор. Лёше нужно, чтобы Саша был влюблён в парня. Да, Кая красивая и очаровательная, но чем тот же, к примеру, Лëха, может его не устроить в качестве объекта тайных воздыханий? У Лёши с самооценкой не всегда всё было нормально, но в эти минуты, глядя на сияющего Саню подле выросшей из земли Каечки, кажется, что парни в глазах Саши не должны быть на ступень ниже. Ну, Лёша, хотя бы, чем мог бы оказаться плох? – Да не, мы вообще с факультетов разных, – Саша жмёт плечом и опускает ладонь на Лëшино, пока башка кипит мыслями и их жалкими несформированными пародиями. – А вы..? – тянет Лёша, вклиниваясь как бы невзначай, не выдержав, и перескакивает взглядом между ними с интересом нездоровой скорости, отчего Саша с Каей, притихнув, переглядываются уже не с той энергичностью. – Вместе, типа? – Мы, этот, – Саня отнимает руку, что Лёшу не радует, и потирает свой загривок. – Встречались. Но расстались. – Просто на доброй ноте, – спешит добавить Кая, будто Лёша не догадался. – То есть, вы не встречаетесь, – приходит он к гениальному умозаключению и даже не придаёт значение тому, как его губы вырастают в беззубую улыбку. Которая явно застаёт стоящих впереди него людей врасплох. Саше не стоит знать почему. Кая уходит резво, мило приобнявшись с бывшим на прощание, и растворяется в декорациях города. С той же прущей энергией, с которой Саня остаток дня филигранно соскальзывает с темы отношений.

*

Лёша вытаскивает Сашу на прогулку в воскресенье. Ему даже не составляет это тех титанических усилий, который он готов был заложить, оттого широко улыбается опешевшему и заспанному Парадееву в мятой оранжевой футболке, когда слышит заветное: «А давай, погнали». Лёша салютует ему и Андрюхе в глубине их комнаты, который комично вытягивает лицо, что аж глаза видны из-под нефорской кучерявой чёлки, и обещает не опоздать к шести вечера. Тапочки со скрипом предательски подскальзывают по общажному полу, когда Лëха спешит развернуться, но задерживается на потерянно-искренней улыбке Саши, отмечая, что всё не может не идти по плану. Вернувшись к себе, перетерпев громыхающий душный лифт и ледяной коридор, Лёша встречает зевающего Данилу, развалившегося на кресле. Он сразу же поднимает свой многозначный взгляд. – Чего довольный такой? Перепало? Лёша закатывает глаза с надменной усмешкой и плюхается на кровать себе. – Уже думаю, на что двадцатку потрачу. – Какая ты тварь, – он цокает, – Я надеялся, что ты хер забил уже, – и Лëха только ржёт. Чтобы через минуту смех затерялся в плотной тишине, настигнувшей комнату вопреки ареолу какофонии звуков ТикТока из Данилиной тарахтелки с мыльной камерой. Лёша отпихивает мрачное наваждение в дальний ящик, пока выбирает себе шмотьё, и в шесть часов десять минут выскакивает за ворота общежития, где Саня уже его ждёт и, выгнув бровь, отчитывает за опоздание. Лёша жмёт плечами и, схватив под локоть, тащит его гулять. Лёша заворачивается резким движением в одеяло, утыкается носом в стену, уже из привычки не слыша храпа Гориллыча, что стены трясутся, и не может заснуть от будоражащих от кончика пальцев ног до самых шейных позвонков впечатлений и воспоминаний. Саша улыбается ему так, словно Лёша его лучший друг, словно Лёша лучший человек на свете. Саша смешно шутит, легко и заразительно смеётся, опрятно и ухоженно выглядит, забавно трясёт ослепительными кудряшками, навязчиво картавит блестящими брекетами и всегда знает, что ответить. С ним интересно, с ним классно. И Лёша вдруг, спустя почти два года их дружбы, замечает, что Саня смотрит на него с тем же благоговением и восторгом, с которым Лёша о нём думает. Хочется встряхнуть головой, потянуться к телефону, чтобы написать ему. Неважно что, неважно как и с каким уровнем адекватности, потому что Саша словит вайб, поддержит и заставит ощущение собственной неполноценности и кринжовости улетучиться, потому что Саша этот груз с Лëшей разделит, сделает невесомым или вовсе отправит в стратосферу. И вместе с тем Лёха бы набрал Фраме или наоборот сделал вид, что о споре знать и не знает, что никто никому никакие двадцать тысяч не торчит и в помине, и доводить Сашу до теоретического каминг-аута нет нужды, а, значит, и делить этого Сашу с кем-либо– тоже. Однако Лёша ничего из этого не делает. Даже на короткое вибрирующее уведомление, явно отправленный Парадеевым ТикТок или фото уточек из парка этим вечером, не отвечает при помощи титанических усилий и сковывающего мышцы напряжения. Лёша вдруг стесняется.

*

Во вторник Илюха забирает Лëху сразу после пар вопреки его желаниям, потому что стесняется в одиночку мотаться на встречу со своим перспективным в будущем менеджером. Яцкевич ведь у нас блогер в разработке. – Лëх, ну ты чего? – выдает вдруг Илья, приспустив брови в смазливо-жалостливом жесте, и Лёша даже остужается от накатившего стыда. Ну, ворчит он немного от недовольства, что не в кроватке у компа и что не в парке на лавке с Саней, неужели настолько заметно? – Один день без Парадеича проживёшь, и так в одной общаге живёте. – Мы на разных этажах живём, – вставляет Лëха невпопад молниеносно, защищаясь, чтобы запоздало осознать, что ему следовало бы оправдываться вовсе не так. Илья закатывает глаза незаинтересованно и отворачивается. – Я закончу скоро. Подожди немного, окей? – Само собой. Нос утыкается в ворот кофты, и конец фразы слегка теряется в ткани, но им обоим уже нет дела: Илья общается с непонятным парнем, вряд ли сильно старше него самого, а Лёха со стороны пары метров периодически следит, подобно прилежной мамочке-сиделке, листая ленту. Но в голове совершенно ничего не откладывается, кроме беспощадного и обжигающего лицо осознания, что, да, Лëха хотел бы сейчас торчать не здесь, хоть и с лучшим другом, а с Саней, с которым планировал сегодня после пар опять зайти за энергетиками и хихикать над забавными собаками по пути. – Один раз только за сегодня улыбнулся, – замечает Илья полуобиженно, когда они трясутся в метро, и Лёше удается себя поспешно реабилитировать. Однако Илья не врёт и не ошибается: что Лёха сделает, если сообщение Сани, отправленное спустя десять минут с окончания его последней пары, с лаконичным «Лëха, ты где? Я тебя потерял», заставило с трепетом обрадоваться? Лёша Саше не безразличен, приелся уже ему до выработанной привычки, разве Лëше не должно быть чисто по-человечески приятно? Лëха добирается до студенческого района ближе к семи вечера, после того как Илья закончил с делами и уговорил Лёху пошататься по старой дружбе по центру. Золотая ложка с довольным видом прощается с ним на пересадке и мчится к себе на квартиру, пока Лёша, помрачнев, вываливается с усталым вздохом из метро и шагает до Пятерочки, не запамятовав, как они с Данилой страдали вчера от пустоты в холодосе. Лёха смотрит сообщение Парадеева, полученное час назад, но на которое тогда не удалось выловить секунды нормально ответить из-за Илюхиных голопов-по-Европам, и лыбится, видя, как лохматый Саня с горой бумажек вокруг себя в своей конуре делает ему комичную «распакоуку» новых наушников. В этот же момент его застаёт врасплох звонок, и Лёша, на мгновенье взбесившийся, в итоге поднимает трубку и расплывается в настолько уверенной улыбке, что сам Билл Гейтс засомневался бы в собственной значимости и величественности. – Да-да, – тянется довольное само собой, пока на том конце Фрама скептически хмыкает и начинает сразу с дела. – Всё пучком вообще, Саныч, я тебе клянусь! – Лёша на автопилоте плавным движение огибает парочку плетущихся навстречу зевак, чтобы вышагать дальше до светофора в спокойном и уютном одиночестве по пустому тратуару. Вряд-ли кто-то из машин на проезжей части или на той стороне перехода услышат его и вкурят, о чём речь. Фрама над ухом периодически помалкивает и цокает. – Да-да, не урчи давай. Че? Не-е-ет. Я тебе серьёзно говорю, – Лëха хмыкает, пока в груди теплеет от гордости. – Он у меня на крючке. Лёша встаёт у бордюра перед зеброй, перенося вес тела на одно бедро с певучим тоном оглушая друга прямиком в динамик, представляя, как Ермолаеву вскоре придётся расчехлять свои денежные запасы и признавать поражение. – Да, я почти уверен, что он в меня влюблён вообще, клянусь, нахуй! Ой, ладно, всё, у меня тут зелёный горит, я в магаз и скоро в общагу, Гориллычу передай есче. Ага, давай. Он игнорирует неразборчивые негодования друга, когда отнимает телефон от уха, насчёт оригинальной вариации спора – не придаёт значения абсолютно. Мысли о победе, покупных сосиках, четвёрке зелёных купюр и влюблённом в него Саше Парадееве натягивают улыбку почти до скрипа щёк и уменьшают вес тела, что Лëха по инерции подскакивает, когда идёт. Однако стоит ему подойти к дверям Пятёрочки, настораживающее чувство, крошечными шажками подбирающееся всю прогулку, заставляет Лёшу рывком обернуться. Но он не замечает никого, помимо бабки, которая грозно таращится ему в спину, так как он перекрыл проход, и Лёша, расслабившись, шагает дальше. Данил Лазарев, которого он краем глаза замечает в другом конце магазина, заставляет Лёшу невольно нахмуриться и проследить минуту, чтобы убедиться, что его неаккуратный диалог подслушан не был. Однако Дамир даже намёков на телодвижения или косые взгляды в сторону Кореша не подаëт, оттого тот позволяет себе выдохнуть. Саша в сети появляется спустя час и на Лëшин кружок с покупными замороженными пельменями отвечает лаконичным: «Ахахахахаха зубы сломаешь, дебил)». Лёха неосознанно закрепляет это сообщение, как и десяток других выше, пробубнив себе поспешно в оправдание, что «скобочка эта какая-то гейская...»

*

Лёха не то чтобы когда-то был достаточно близок Данилу Лазареву, который просит звать его Дамиром, или вьетнамцу Аню Нго Бао, который улыбается раз в год, никогда не назвал бы себя их закадычным корешем или хотя бы надëжным товарищем, потому что общались они, дай Бог, пару раз за месяц. Дамир с Аньчиком учатся в одной группе, живут в одной комнате (причем переселились специально один к другому ещё на прошлом курсе, когда первашам подобные тараканьи бега были относительно простительны) и ходят почти всегда лишь в компании друг друга, отчего исключения порой в ступор вгоняют Лëху, с бородатых времён убеждённого, что эти двое – неразрывный комплект, идиллия и главная парочка вуза, даже если официально не утверждено. Однако Лёша стабильно видится с ними в столовке, в сквере неподалёку или за общагой, в кофейнях и даже на втором курсе, буквально несколько месяцев назад, справлял с ними Новый Год. Не совсем так было, конечно: многие общажные нечасто возвращаются домой, если им в принципе есть куда, и потому на зимних каникулах добрая часть остается и встречает полночь шумной, огромной и одинокой, нашедшей утешение друг в друге, гурьбой в стенах старой пропëрженной многоэтажки. Лёша на первом курсе, разумеется, после сдачи зачетов сразу же до начала сессии умотал к родне в Электросталь, а в минувшем году решил остаться по большей части из-за Гориллыча, потому что ему уезжать, к сожалению, не к кому. Лишь потом оказалось, что можно засесть чисто всей их компанией, к которой присосались и Дамир с Анем, как родные, и Вадим со Славой с факультета программистов, а уже после в третьих числах Лёха и к семье съездил: всё равно надолго ему там засиживаться не улыбается. Чем дольше остаётся, тем тяжелее становится терпеть натиск мириад вещей, от которых так хотелось два года назад свалить, и тем тяжелее возвращаться из дома обратно в Москву. Саня Парадеев этот Новый Год был с ними тоже. Пацаны даже успели забыть, каким частым гостем их посиделок Саня всегда был на первом курсе и сентябре второго, но прекрасно осознают и сами, что теперь и нагрузка увеличилась, и очко не так играет, и вообще надо бы за голову браться, потому что двадцать один год не за горами, а в таком возрасте можно уже не только пивом баловаться. Хотя Лёха, как среднестатистический россиянин, успел бросить пить. Суть в том, что Саша всегда привлекал Лëшино внимание не своим каким-либо манерным или подозрительным поведением, а самим собой, которого Лёша без опознанных причин, как ему казалось, читает насквозь и гейскую жилку видит пробудившимся рентгеновским зрением. Лёха уже тогда вбросил про него пидорскую шутку, на которую никто глобально не отреагировал, а Саша лишь вежливо посмеялся, как он всегда делает. Лёха смущение тогда проглотил, как и посаженное зернышко обиды и неудовлетворенности, что у людей вокруг есть сомнения не только в его чувстве юмора, но и в способности просканировать всемиобожаемого загадочного Сашу Парадеева. Одни только светлые кудри и блеск камней в ушах сводят Лёшу с ума. Тогда же Лёша заприметил и то, как спокойно и вальяжно друг с другом себя ведут Аньчик с Дамиром. Братские похлопанья, полуобъятия и мизерная дистанция на диване – это, разумеется, классика для всех друзей. Но было что-то чересчур тёплое и почти интимное, отчего Лёха отводил взгляд обратно на Сашу с его белым пидорским Адреналином, в том, как тряпочкой рука Дамира свисала с плеча Аня, как соприкасались их бёдра, слегка покачиваясь в унисон друг другу, в ритм глухой музыки из телека или колонки. В том, как Ань спокойно, порой будто засыпая, проговаривал что-то Дамиру вполоборота, листая ленту в телефоне, которую они смотрели вдвоём. В том, как они оба добивали шутки друг друга, как Дамир сиял и смеялся, как комфортно и уверенно держался Ань далеко погодя алкоголя в крови. Хватало и того, что Ань рядом с ним улыбался, и вовсе не вымученно. В какой-то степени, этот Новый Год и стал для Лёши неким подтверждением того, что те двое встречаются. И Лёше сначала, безусловно, некомфортно было, потому что подобное для него в порядок вещей раньше не входило, он и людей таких не знал, по крайней мере, никто не сознавался и не палился, чтоб он сумел догадаться. А тут словно на виду, без стыда и совести, его окунают в новоявленные реалии, с которыми нужно смириться, раз уж Дамир и Ань теперь и его друзья тоже. Лёша однажды полушутя предполагает при Данилыче, что Парадеич и Лазарев вместе гомовирусом болеют, как друзья с детства, оба из Челябинска. «Это чисто Челябинск производит по партии смазливых пидорасов в год или весь Башкортостан?» Даня тогда просто коротко посмеялся и к теме не вернулся, потому что ему, очевидно, не очень интересно и совсем не принципиально. А Лёшу волновало уже тогда, что же все трое темнят. После зимней сессии Лёша сталкивался с Аньчиком при закрытии долгов по физре и истории, так как свезло иметь одного семинариста, а с Дамиром раз пять, два из которых в бесконечных коридорах вуза, два в толчке на третьем, потому что там больше всего проходит пар, а последний состоялся, когда Лёша обнаружил его у Саши и Андрюхи в комнате, зависающим с ними чисто по-дружески, когда Лëха собирался забрать Парадеева с собой сходить в «ОЗОН». На пункт они, безусловно, сходили, но то, что играющий за другую команду парень сидит у, как подозревается, такого же сладкого-и-гладкого Санечки, Лёху вынудил поднапрячься и заставить Сашу кружить с ним вокруг общаги, болтая и угарая со всего и ничего, как можно дольше, до тех пор, пока Дамир ну вот точно не вернётся к себе, а Лёша проводит Сашу в уже пустую комнату к гетеро-каблуку Андрею. Как-то так удачно подворачивается тайминг, что Дамир уходит из комнаты и шлёпает тапочками к лифту аккурат в тот момент, когда Лёша с Сашей идут ему навстречу. Они прощаются, и Лёша улыбается как не в себя без негатива к Дамиру, на мгновение в голове злорадствуя, что тому следует вернуться к своему парню, а гомонатуру Парадеева Лёше удастся раскрыть и без чужой рыжей помощи. Лазарев стреляет в него каким-то чересчур дружелюбным и проницательным взглядом, который Лёху смущает и про который он благополучно забывает, пока возвращается к себе. Зато вспоминает, когда спустя полторы недели они опять сталкиваются в районной Пятёрочке, теперь уже лицом к лицу. Лёша никогда не был всерьёз недоволен Дамира видеть, потому что чувак он классный, приятный, шутит неплохо, поможет и поддержит, чем сможет – даже если убого, оттого лишь смешнее. Да, рыжий, конечно, это косяк, но явно не бездушный, и эти манерные элементы его образа, которые бросаются Корешу в глаза, особо уже и не цепляют внимание, раз Лёха решил, что про Дамира всё понял давно и прекрасно. Они жмут руки, остановившись у морозильника с полуфабрикатами, и Лёха на автоматизме просматривает пачки с пельменями, пока они ведут непринужденно беседу, не вдаваясь особо в нюансы, и обсуждают всё последнее, что успело с ними случиться, разбавляя шутками и безобидными подколами. Подкрадывающаяся сессия уже даёт о себе знать синяками под глазами у каждого третьего, и даже Дамир здесь не стал исключением, зато Лёша пока что, разумеется, позиции не сдаёт. – Чё, кстати, насчёт Бэкрумса думаешь, киношник? – Ну, сойдёт, на шестерочку из десяти тянет, нормально, – Лазарев хмыкает, вчитываясь в состав замороженных креветок. Интересно, что он там найти пытается. – А ты смотрел уже? – Ага, с Саней сходили. Он орал, как сучка. – Ага, расскажешь, – Дамир прыскает, поддерживая наглый пиздеж как человек, который давно знает Сашу с его сдержанностью на триллерах и Лëху, который верещит и комично матерится от любых скримеров. Вообще, Парадеича они особо и не обсуждают тогда, потому что стоя́т от силы пару минут, как Лёше кажется, вспоминают лишь чересчур эмоционально окрашенные события, типа срыва препода с психоделическими выкидонами, и огромного паука в конце аудитории на кафедре гуманитарных наук. Лёха покачивает головой, расслабившись и забывшись, и вкупе от всего перечисленного выпадает в осадок, когда Дамир неожиданно бросает ему лоток филе и говорит: – Во, парню своему передай. Лёша встаёт столбом и округляет глаза от ярости, смешанной с чистым, по-детски искренним недоумением. Дамир же в своей привычной манере расслабленного парня с придурью многозначно хмыкает. – Это ты своему, – атака выходит жалкой от условий, в которых Лёшу поместили и в которых защищаться ему выдаётся впервые. Лазарев жмёт плечом, закидывая пачку пельменей себе в корзину, и, перед тем как зашагать прочь в соседний отдел, хлопает Лёху по плечу по пути с доброй улыбкой заместо прощания. Лёша показывает ему фак, но какой-либо реакции, тем более негативной или задетой, не получает вновь, что выбивает из колеи пуще прежнего. Особенно надпись «Петушок» в качестве названия бренда на холодной куриной грудке в его руках ситуацию не делает проще. Лёша сразу же ретируется к выходу из магазина, забив на то, что не успел взять, купив лишь уже выбранное, и на улице его прошибает молнией осознания, вынуждая встать истуканом посреди крохотной улочки. Мысль о том, что Дамир с Аньчиком – не просто прикол, играет даже не настолько значимую роль. Скорее, становится основой для заключения, что Дамир считает Лëху безопасным, чтобы о подобных вещах говорить, чтобы не отнекиваться и не отшутичиваться, пытаясь защитить их с Анем честь. Лёша считается безопасным, потому что считается таким же. И это какой-то пиздец.

*

Лёша никогда не был фанатом сред. Потому что экватор недели, на самом деле, не подразумевает такое уж скорое, как принято считать бесячими оптимистами, приближение выходных. Ещё Лёше второй год подряд в этом треклятом вузе не везёт с расписанием, потому что физра второй парой после семинара по экономике и перед лекцией по философии, где неадекватная препод запирает дверь у опоздавших перед носом и отнимает баллы за непосещение, звучит, как издевательство, коим оно, в принципе, и является. Лёша и так вечно опаздывает, а тут вынужден бегать от аудитории до зала и от раздевалки до затхлой лекционки на последнем этаже, как будто ему это всë дохуя надо. Но балльнорейтинговую систему и её плюшки, в качестве отсутствия хвостов с хотя бы зачётом из тройбана, никто не отменял тоже. Ещё и смежных с другим поток лекций не стоит в эту среду обосранную тоже, так что Саню Лёше удаётся увидеть либо на обеденном перерыве, либо после занятий. В этот раз, сразу после них, пацаны собираются все вместе у Илюхи дома, потому что Фрама с Гориллой норовят проебать занятия следующим утром, Куертову и Костяну уже похуй, как ломать себе режим, а у Андрюхи привелегия лучшего друга, который у Яцкевича может оставаться на ночь сколь угодно часто. И Лёша звал Парадеева к ним сегодня тоже. И не он один, так как парни вечно просят его прийти, вламываются и вымаливают почти. Но с начала второго курса что-то вдруг изменилось, и вечно завозной, лёгкий на подъём и активный Сашка перестал радовать их на совместных сборах своим присутствием так же активно. Гориллыч и Костя в моменте с долей шутливой обиды ворчат, что Сане теперь, видимо, интересно и хорошо только со своим парнем Лëхой. На что Кореш отмахивается, а остальные смеются, словно Лёша шутит. – А чего, кстати, Лëшка, навоздуханил опять? – вспоминает вдруг Влад, и все поднимают глаза. – Спор же был, вроде. – Он всё ещё в силе, – подтверждение выходит не с тем порывом энтузиазма, какой Лёша хотел бы заложить, отчего сам теряется. Фрама качает головой. – Да мне эти двадцать не особо и нужны уже. Лëх, может, ну его? Саня же твой лучший друг, наш тоже. А мы как мудаки последние. – Да ничего не мудаки, – Лёша ведёт носом. – Я ж просто хочу подтвердить теорию свою. А ты давай не сливайся, ебать, либо прям щас двадцатку гони! – Ишь чего удумал, молодняк, – пацаны ржут, а Лёха неожиданно для себя бесится. Не потому, что друзья сомневаются в его силах выиграть. Даже не совсем потому, что Лёша не получит денег. А потому, что они верят, что Сане не нравятся мужики. Лёха же в это категорически верить не готов. Не может же Лёша быть настолько дураком, вечно оказываться неправым и продувать? Это вся причина. Только и всего. – Да ладно уже, раз начали, то давай хоть неделю подождём. Тогда Лëху и позадрачиваем, после его фиаско. – А почему именно Саня, Лëш? Он и так твой парень уже, засоси его и спроси, стои́т у него от такого или нет, я хер его знает. – Ебать! – свистит со смехом восторга Данилыч. – Андрюх, ну это не романтично как-то. – А спор – очень романтично? – Так, мужики, хватит уже, может, пожалуйста? Не по себе мне как-то. Не встречаются они. Пошутили – и хватит. – Владик завидует. – Костя решил прочувствовать на себе всю прелесть праведного гнева нашего миллиардера? – Бля-я-я, Влад, ну что за хуйня, куда ты мне три дамы суешь?! Прости мою душу грешную! – Вот он, истинный натурал... – Да ну нахуй этих женщин, реально, давайте в переводного лучше! – Костя у нас Валет: его бьют дамы. – Ха-ха. Комик-гомик ты гребаный, Андрюх. – Он пытается прочувствовать вайб Лëхи с Пердеичем. Ну че, кстати, имя вашей парочке придумывать будем? – Ой, Гориллыч, заткнись, а. – Ага, уймись и ходи давай. – Я многозадачный, – и Ермолаев, судя по виду лица, сразу же жалеет, когда получает от розового Данилы туз. – Санялëха? Саха? Лë... Бля. Паралëша. – Козёл ты козырной! – Паравяшкин. – Паракореш тогда уж, – Илья устало хмыкает, заглядывая Санычу в карты, пока тот таращится на притихшего с концами, что аж волосы и глаза кажутся чернее смолы, Лёху. – Лёха, ну не дуйся, а? Смотреть страшно, как будто ты щас в Бабадука какого-нибудь превратишься или нападешь на нас. Слава Богу, что не я твой сосед по комнате. – Реально, посмотрите на него! Гремлин, ебать. И мне с этим чудищем спать. – Гориллыч, ну еп твою мать! У него одни козыри, пацаны! Куда ты подкидываешь, мразь!? – Короче, Лёх, давай мир, а? Нахуй нам деньги эти с тобой, как будто от одной пачки пельменей счастливее станем дохуя. – Ой, да не урчи уже, Сань, – Лëша мотает головой. – Заебись всё идёт, я вам клянусь, он уже почти в меня влюблён! Разразившуюся в следующие секунды тишину можно было бы разрезать ножом. Пацаны, как по щелчку, включаются в тему и на Лёшу выжидающе моргают. От контраста на коже вырастают гусиные пупырки. – Лëх, – прокашливается Саня аккуратно, – Шутки в сторону. Мне кажется, или спор немного не на то был? – он приподнимает брови, как будто Лёша только сейчас наконец прислушался и вдуплился в то, что Саныч пытался донести ему и раньше. На самом деле, так и есть. Лëха хмурится, скрестив руки и невольно напрягаясь в плечах под сковывающими, резко поднятыми, взглядами всех друзей, которым, вообще-то, было и есть чем заняться. – Ты ниче не путаешь? – Нет, то есть, да, то есть, с хуя ли? Че не так? – Мы, вроде, спорили на то, чтоб ты просто его гомо-натуру раскрыл? – Данила щурится с неуверенной улыбочкой, но в голосе не слышатся, как Лёша очень хотел бы сейчас, прежних и присущих Дане прозорливости и несерьёзности. Кожу под футболкой пробирает нарастающим в комнате холодком испуга. И Лёша не понимает, почему ему не неловко, а страшно. – Лёха хотел вскрыть, что Саня пидор, а в итоге вскрылся сам, – усмехается Костя, и Саныч с Гориллычем в поддержку прыскают, но на деле никто всерьёз не смеётся. В воздухе повисает что угодно, помимо весёлости и знакомой в укрепившейся компании беспечности. Напряжение, холод, отторжение и дистанцирование смешиваются в омерзительную, леденящую гущу, обдающую Лёшу и каждую клеточку его кожи. Он видит, как парни относят телефоны от лиц, поджимают ладони, ранее энергично прокручивающие карты, и следят за ним. И эта сковывающая слежка родных людей заставляет Лёшу чувствовать себя позорно, подобно застуканному идиоту на обозрение всей школе, сгорбиться и вжать шею. Переносица горит от углубившейся защитной морщинки, а голос хрипит понизившимся басом. – Да чо вы несёте, долбоëбы совсем? Один лишь Андрей у двери балкона стоит, округлив глаза. Не в недоверии и подозрении, как остальные, а будто бы по-настоящему детском удивлении. Лёше некогда придавать этому значения, хотя он запоминает. Парни пускают пару второсортных пидорских шуток, стараясь то ли разрядить обстановку, то ли действительно Лëху зацепить, пока Саныч не отвлекает внимание своим громким вызовом вернуться наконец к картишкам. И за это Лёша ставит мысленную галочку его однажды отблагодарить, потому что человек с курса психологии вряд ли отличился бы неумением понять, что какого-то бедолагу не помешало бы выручить из-под гнёта неловкости и группового непонимания. Может, стоило и пару минут назад вспомнить, что Фрама что-то в людях да смыслит, и послушаться его далеко погодя. Но Лёша априори слишком упёртый. Особенно теперь, когда на кону его правота и дорогие сердцу взаимоотношения с Парадеевым. Самые главные опасности для безопасности Лëшиного внутренного равновесия и по совместительству люди, плохо держащие язык за зубами – Данила, Влад и Костян – отвлекаются, и впоследствии под шумок Лёше удаётся сбежать на кухню, а затем и вовсе уйти из квартиры Ильи, в общагу. Холодная прогулка от метро до неё с попутным выкуриванием вишнёвого подика, который тем вечером ощущается омерзительно, но необходимо, слегка остужает и развеивает напряжение в мышцах, и Лёша вымотанным куском плоти заваливается на свою койку. Батарейка в верхнем углу экрана, когда Лёша проходил турникет возле консьержки, мозолила глаза тридцаткой на пару с повербанком, оставленным от спешки на диване Илюхи. И сейчас, в сумраке проветренной за день отсутствия людей комнате, Лëха не находит сил даже потянуться за зарядкой, скинув мобилу Данилычу на матрас и запрыгнув к себе. Затылок проваливается в плоскую подушку, и веки хочется прикрыть до самого утра, до будильника, если он прозвенит в принципе. Если нет, то Лёша всё равно сильно не расстроится – ебал он эти пары сейчас. И пацанов с их шутками и деструктивными вибрациями низкокачественного спектра. Края уха докасается короткий дзынь, и сквозь щель между ресниц Лёша находит взглядом загоревшийся на секунду экран. Он видит несколько пропущенных уведомлений, вверху которых теперь проглядывается сообщение с выученной светлой аватаркой. Лёша махом спрыгивает, и телефон оказывается в руке через пару секунд. «Лëх, ты в общаге щас?» «Зжрова Санечка) Да А че?)» «Флешку можно у тебя попросить, пожалуйста? Свою проебал, а завтра доклад по истории рассказывать» «Ммм беды химиков Да, базару нет, ща приду» «Да я сам подойду ты че, не напрягайся» «Я на лнстнице вже)» Дверь, разделяющая коридор и лестничную площадку, с грохотом захлопывается, когда Лёша выскакивает за неё. Лифт ждать было бы дольше, да и внутри не ловит нихуя, так что Лëха стащил с кармана сумки пылившуюся флешку, чей звёздный час наконец настал, и рванул, подобно ужаленному. Он при самой первой пожарной эвакуации год назад (кто-то из первашей осваивал старую плиту) отсюда бежал не так энергично, как выручать и увидеть Саню. Единственного друга, который активнее всех поддерживает его шутки, не травит за гиперчувствительность и прокрастинацию, хотя самому они кардинально не свойственны, который выслушивает любое Лëшино нытьё, который терпит его выходки и последующие спонтанные извинения и в котором Лёша последние дни видит не просто кента. А лучшего друга. И мысль об этом вкупе с суровым взглядом осуждения Ермолаева днём ранее уносят землю из-под ног, когда Лёша останавливается перед нужной дверью. Саня мгновенно открывает, словно ждал и прислушивался, хотя с шумоизоляцией и скрипучестью пола здесь и так действительно есть проблемы. Саша благодарно улыбается. – Бля, Лëх, ты легенда, спасибо большое. – Да не за что, – Саша неаккуратно забирает флешку с Лëшиной ладони, проводя по ней своими прохладными кончиками пальцев долгую секунду, и подобная случайность кажется несуразно непривычной. Обычно люди стараются тактильных контактов избегать из вежливости, и Саня именно что такой человек. Лёха, стараясь задавить мысль, вызывающую на пару с остаточными ощущениями крохотные мурашки на загривке, делает резко вид, что ему очень интересно, что там у Саши за спиной, и внаглую проходит, мягко боднув друга плечом. – Ну че, румтур давай, – Лёха озирается по углам, отмечая слегка отличную планировку от его блока. Им всем свезло попасть в корпус квартирного типа, потому что ютиться в трёх комнатушках на шестерых минимум пацанов со своими туалетом, душем и кухней на блок куда приоритетнее, чем каждый раз шагать через весь холодный коридор, как в Бэкрумс, до толчка или плиты, принадлежащей, в общем-то, тараканам. – Я тут не был нормально, так-то. Это же ваша с Андрюхой? – Ага. Но он у Илюхи ща. – И не только он, ебать, – Лёша хмыкает, поправляя кроксы и, докоснувшись нужной ручки, бегло оглядывает заодно и соседние двери с немым вопросом. Саша жмет плечами. – Не ссы, все разъехались. – Чего?! Схуяли? Неделя учебная в разгаре. – Ну, май. И у нас тут все, кроме меня с Андреем, с твоего факультета. Курс бездельников. – Базар. У Саши в комнате тепло, надышанно скорее, но привычного дискомфорта или отвращения Лёха не испытывает, как ему свойственно при попадании в чужие комнаты или даже квартиры: неуютно сначала в любом случае, даже у Илюхи до сих пор слегка. Но Лёха пробегается по помято-заправленным кроватям, устиланному бумагами и тетрадями рабочему столу, пока на втором в другом углу пустует место для ноутбука, который Андрюха холит и лелеет (и берёт к Илье домой на ночёвку уж точно), базовому, как у Лёши в комнате, ламинату, шкафу с постерами анимешек, про которые вечно говорят Андрей с Ильей, и Лёха уже почти хмурится от осознания, что личной жизни и увлечений Сани разглядеть так же потужно, как иголку в стоге сена. Саша проходит мимо него к своему рабочему месту, чтобы сразу загрузить файлы, а Лёша делает один шаг и застывает. На шкафу в отблеске настольной лампы, единственного источника света, сверкает на секунду нечто круглое, и Лёша признаёт пару медалей с ленточками в триколор. После чего сразу же замечает мешанину под кроватью, включая синюю сумку, набитую спортивными шмотками, знакомую белую толстовку, которую Лёша из-за цвета не раз на лекциях обзывал непрактичной, две алюминиевые баночки пидорского белого Адреналина, покупку которых Лёха в супермаркете шутливо комментировал и которые теперь лежат здесь, явно уже пустые и полупомятые, вместо того, чтобы благополучно однажды добраться до мусорки. Помимо них в углу под молнией сумки Лёша видит новенькую, судя по непотрепанному картону, упаковку сигарет. – Ты всё-таки, куришь? – выстреливается вопрос без бэкграунда в качестве хотя бы пародии на мысль. Лёша таращится на оборачивающегося Саню, у которого выражение аналогичного недоумения. – «Всё-таки»? Курю? – Ну, помнишь, мы в табачку на Новослободской зашли, и я в рост спросил, какой подик взять, а ты сказал вишнёвый, как будто эксперт дохуя, – Лёша щурится. – Теперь всё сходится. – Хера ты запомнил... Это было-то в ноябре. И я на рандом ответил. – Чего ты скрывал-то? – Да не курю я, Лëх. – А эт че? – А, бляха, ну, – Саня неловко жмёт уголок губ в подобии смущëнной улыбки, которая срабатывает на Лёше как неплохой отвлекающий манёвр, выигрывая неподозревающему Саше время на подумать и забирая эти же секунды у Лёши на прострацию. Саня сознаётся в итоге с полувиноватым вздохом, испепеляя несчастную пачку взглядом, одновременно обвиняющим и прощающим. – Я раньше курил, на самом деле. Но бросил. А недавно сорвался почти, купил дуру эту. Не открыл в итоге. – А что случилось? – Так, – он машет рукой, отвернувшись к компу и окошку загрузки. – Учёба. Вуз хуйни. Забей. Лёша заторможенно кивает, зависая то на картонной упаковке в ногах, то на спину перед собой, и плюхается в итоге на одну кровать, отметив торчащую из-под подушки майку Андрея. – А когда ты курил? – В старших классах. Год назад только бросил, вообще, когда с Кайей расстались. Лёша молчит. Чешет отросшую щетину и неожиданно для себя прыскает, чем привлекает неподдельное внимание зелёных, почти до блеска в неоновом свете экрана ноутбука, глаз. – Ахуеть. Ты курил. – А чего такого? – Саша улыбается с прищуром интереса и непонимания, но явно угрозы не чувствует. Да и Лёшу Чореша стоит бояться только если вы берёте его в команду на спортивное состязание, от которого хоть что-то зависит. Или если вы хотите сохранить какой-то важный вам секрет. Или если вы тайный гомосексуал, и Лëхе до этого факта почему-то есть дело. – Ну, ты же такой... Идеальный дохуя. Проходит, наверное, вечность, пока Лёша встречается с Сашей взглядами и следит, как тот, обрабатывая, пару раз моргает. И глядит в саму душу. – Лëх, ты чего? – А что я, я ничего, просто, по факту же, – по телу разливается жар от подступающего осознания сказанного. Лёша не соврал, и оттого впечатления от собственной откровенности безжалостно стучат в темечко. Саша априори в его глазах уже второй год оставался сыном маминой подруги, которому есть дело до учёбы и оценок, до цвета корки, на которую потом кружку ставить, который спортом занимается с детства дисциплинированно, чему Скала Джонсон позавидует, который старается кофе пить не чаще двух раз в неделю, потому что иначе прыщи вскакивают, который ложится не позже часу ночи и встает с первым звоном будильника, чтоб не опоздать на первую пару своей элитной специальности, где предстоит своей симпатичной мордашкой, что и мужики вешаются, цеплять бесконечное количество девочек, и не только со своего потока. Лёша ловил себя на мысли, что Саше завидует. Но теперь, узнав его наконец чуточку лучше, с его заскоками, недостатками, вроде не такого уж и стабильного режима сна и тренировок; закрытости от людей из-за привычки держать всё в себе и ненависти к конфликтам; честности и прямости, которая порой играет злые шутки не только с ним; стремления выкладываться на максимум и оправдывать, как минимум, свои ожидания; ворчания, когда не высыпается или препод по Лабе на защите опять валил; проскакивающих чёрных оттенков в юморе, что сам Лëха округляет рот. Со временем, включая прошедшие недели, Лёша не стал считать Сашу эталоном меньше. Без внятной на то причины он видит в нём теперь человека ещё больше его восхищающего и мотивирующего. И Лёше стали все эти мелкие Сашины огрехи нравиться куда сильнее, чем белизна псевдоидеальности, которую Лёша раньше ошибочно наблюдал и принимал за цельную картину. Но Лёша не загорелся к Саше уважением и импонированием от того, что увидел неидеальности, погрешности некогда безупречного пай-мальчика и понял, что Саня не настолько и лучше него самого, нет. Лёша видит, насколько Саша превосходит его во всём до сих пор (помимо, разве что, юмора и стиля одежды, условно говоря). И Лёша до сих пор ощущает, как сосëт под ложечкой не иссякнувшая зависть. Однако на вкус она гораздо менее раздражающая, более терпкая и сладкая, напоминающая о себе гораздо чаще – не только тогда, когда Лёша о Саше вспоминает или его видит. Она ощущается настырной, пленяет, стоит заглянуть в глаза напротив. И Лёше вдруг кажется, что это зависть не Саше, а людям вокруг него. И Лёше вдруг кажется, что это не зависть. – Можно я телефон заряжу? Зарядку у Илюхи забыл. – Конечно. Хоть до утра сиди. Самое неожиданное, что Лёша действительно остаётся: раскладывает лапы на койке, пока Саня клацает по клавиатуре с нарушенной периодичностью, изредка поглядывая в экран, но в основном хихикая с Лëшиных рандомных вкидов, прокручиваясь на скрипучем компьютерном кресле. Половина его лица залита болезненно-голубым светом, и Лёше со своего ракурса удаётся рассмотреть крохотную точку под правым изгибом челюсти и безупречные ямочки на щеках, словно чужое молочно-мраморное лицо вылепили во сне под опьяняющим наваждением о прекрасном. Раньше Лёшу совсем немного подбешивало, что Саня считается вокруг главным красавчиком, как минимум, их компании и, как максимум, всего курса. Глядит на него сейчас, не задумываясь о том, что неотрывно таращится, подмечает, как Саня от этого тушуется в перерывах между смехом и непроизвольными улыбками, и думает только о том, что Саша ведь взаправду до одури красивый. И это, как бы, нечестно. Но помимо очарования помутненное сознание больше ничего не держит. Лёха не обращает внимания на время, пока телефон покоится в паре метров у розетки на Сашином проводе и пока в комнате и всём блоке убаюкивающими вибрациями раздаются их голоса. Лёша узнаёт, как Саня в девятом классе ездил в Казань и получил третье место по тхэквондо, как он водил Каю на их первое свидание в десятом классе в стремную забегаловку с азиатской лапшой, как он учился водить на полуразваленном матизе деда и чуть не улетел в кювет. Лёша верещит и хохочет от накативших на него искренности и открытости и дополняет всё личными вставками, ловя себя на мысли, что жизнь у него куда скуднее и прозаичнее, но Саня слушает с неподдельным блеском в глазах, аж поддавшись слегка вперед грудью, и смеётся с греющей душу хрипотцой и честностью. Саня врёт просто отвратительно. И Лёша щëлкает его недомолвки и обман на раз, как орешки. И сейчас отчётливо читает, что Саше нравится его слушать. Лёха поднимается и предлагает посмотреть фильм. Саша пару раз моргает, всего две секунды, чтобы очухаться от какой-то вставшей поперек его сознания после предложения мысли и с уверенностью согласиться. – Тебе же завтра не к первой? – Теперь ко второй, – Лёха хмыкает. – А ты не проспишь там семинар по физике, или чего там у тебя? – Семинар по физике, – Саня кивает. – Да нормально, – и отмахивается небрежно, уже прокручивая список пиратских сайтов для просмотра, – в выходные отосплюсь. – Мило. Лёха заставляет его включить «Во все тяжкие», в ответ на что Парадеев сначала ржёт, а затем с изумлением окает, узнав, что это Лëшин любимый сериал. – Чё ты тогда на химика не поступил? – Ну нахуй, там учить и решать столько. В жизни не пойму и трети от того, что ты там учишь вечно. Да чё ты как неродной? Садись нормально, во-от. Ну, и короче, гуманитарные направления мне всегда как-то ближе были, и не то чтобы я и щас учусь ебануться как круто. – И не то чтобы я помню, чтоб ты любил книжки читать? – Саня ухмыляется, скипая сотую рекламу, и Лёха прыскает, пихая его плечом в плечо. – Так, я гуманитарий, а не интеллектуал, ты башкой думай тоже. Им удаётся посмотреть первые три серии, пережить визит чувака из соседнего блока который ворчит на их громкий смех и топот под внезапного Михаила Круга, потому что у обоих лëгенькая форма СДВГ, переждать обход ворчливой коменды, которая поражается, что в двух комнатах на седьмом этаже пусто, и не замечает, как вежливо кивающий Саша прячет в шкафу скрючившегося Лëху, которому прилетело бы за нахождение не у себя после десяти вечера. На вопрос, почему они не потерпели бы пару бабушкинских ворчаний, Лёша отвечает вполне логичным: «Меня б выгнали к себе, а кто тогда будет тебе на мозги капать всю ночь?» И заодно покривил физиономию, потому что у Сани полно шмоток, половина из которых мятая на дне шкафа, а от части воняет непонятными химикатами. Саня аргументирует это тем, что варит в тайне мефедрон, и Лёша успокаивается. Когда на часах почти три ночи, они оба решают, что было бы неплохо поспать. – Пойдешь? – потирает Саша глаза. – Пойду, – зевает Лёша, зажмуриваясь и кивая. Его гложет ядовитое желание остаться на ночь, раз ни Андрея, ни Данилы до утра не появится, однако напрашиваться Лёша не решается. И, пока они с Сашей встают и потягиваются, ему кажется, что Саня стесняется предложить тоже. Лёха неспеша рыскает за телефоном, замечает несколько пропущенных от Дани и непрочитанные сообщения в «Хазяевах». Бросает короткий взгляд на взбивающего свою подушку Сашу с взлохмаченной – точно не с Лëшиной помощью – макушкой, и не торопится отписываться им, соответственно, тоже, раз Саня за весь вечер и глазом не повёл, чтобы пацанам ответить. Хотя, даже с учётом его частого отсутствия на общих встречах, на сообщения в личку или группе он реагирует стабильно и без нареканий. Когда Лёша дотрагивается до двери, ведущей из блока, щеки́ вдруг что-то коротко и освежающе докасается. Лёха дергает головой в сторону, отчего шея хрустит. Саша с невинным видом моргает, встречаясь с ним взглядами, и улыбается, поджав по-юношески губы. Видимо, Лёша молчит слишком долго и странно, таращась на него с не сформированным даже в собственной голове вопросом, отчего Саня тушуется и с ноткой нервозности усмехается в свою защиту. – По-братски, Лëх. Лёша кивает, ощутив, как уголки его губ невольно приподнимаются в жесте то ли вежливости, то ли смущения, то ли гордости. И выходит в коридор, погружаясь мгновенно в гробовую тишину спящей общаги. Даже не слышно, как Саша за стеной шагает обратно к себе, словно до сих пор стоит за дверью и ждет, чтобы Лёша ушёл первый. Лёша же застывает на месте, будто его окатили водой. В животе скручивается тугой узел. И Лёша понимает в почти леденящем от непривычности мысли ужасе, что ужасно не хочет уходить. И не хочет, чтобы пацаны о случившемся узнали.

*

Следующим вечером, в четверг, Лёша барахтается уже в гордом, но удушающем из необходимости находиться наедине с собой, одиночестве, таращась в потолок над собой и тыкая стену на автоматизме, пока прокручивает случившееся за последние дни. Радуется, что может поразмышлять, что нет нужды оправдываться и защищаться сейчас перед пацанами, однако Даня настигает его и там, очевидно, наконец вернувшись. Но вопросами, на удивление, не донимает. Молча проходит, переодевается, бурчит что-то полустарческое и напевает «Рваные джинсы», записывает голосовое девушке с другого вуза, которая ему явно нравится, и вместо жёстких и грязных издевок в свою сторону Лёша слышит только «Слышь чо? Помойтесь с Парадеичем в ванной с пенкой, тогда про обоих сразу ясно всё станет» и «Спокойной ночи, Лëх». Лёша ни разу не отвечает: машинально листает ленту ТикТока и делает вид, что очень ей увлечён. Засыпает он в те ночи мучительно долго и неопределённо, отчего с утра кажется, будто не спал вовсе. С Сашей они случившееся опускают, словно ничего и не было, а Лёшу это выбивает из колеи даже не из-за возмущения, мол, как получить доказательства, а от невинной растерянности. По крайней мере, они с Саше всё ещё видятся и общаются, отчего у Лёши не пропадают сомнения в своей предстоящей победе и не потерянном друге. Улики врезаются в память, однако Лёша больше не заостряет на них внимание на столько, на сколько, вероятно, должен, а банально наслаждается последними совместными в полугодии лекциями, прогулками по алее возле вуза или общежития и ночными вылазками в Дикси. Лёша даже забывает должным образом осознать, что «не тактильный» на первом курсе Саша стабильно закидывает свою наглую руку ему через шею и поправляет ему слетающий на ветру капюшон ветровки. У Лёши даже не возникает мысли о том, чтобы пацанам об этом рассказать.

*

Конец мая подкрадывается незаметно, как и скорые экзамены. В честь сдачи всех зачётов и успешного начала сессии Илюха в очередной раз приглашает парней к себе, однако теперь уже в загородный дом, между делом скромно упомянув, что родители просто улетели отдыхать, так что у него есть прекрасная возможность приезжать и ютиться здесь, как полноправный хозяин. Ермолаев и Данилыч выступают в роли главных заводил и счастливчиков намечающейся посиделки. – Вы в край ахуели? – деликатно уточняет Илья, пока Андрей за его спиной ошарашенно хихикает, когда Саныч, Костя и Влад рисуются на крыльце, звеня пакетами из Красного-и-Белого. В ответ Илюха получает подбадривающий хлопок Куертова, хриплый смех Смоляра и вальяжные пояснения Ермолаева, что всё будет под контролем, да и обратно к себе с утра они поедут на такси или автобусе. Яцкевич разводит руками, но расцветает, когда видит Лёшу и Парадеева с горой еды. Даня возле них марширует со стопкой пицц. – Единственные нормальные люди. Хотя бы видно, на что я скидывался. Сашу в доме после рукопожатий приветствуют буквально распростёртыми объятиями и словами в почти отчитывающей манере, что он обязан посещать общие встречи чаще, иначе его кикнут из сквада. Саня только ржёт, но обещает исправиться, и Лёша радостно потряхивает его за плечи со спины. Лёша помнит – он не мог забыть – про последний день спора, что до полуночи и начала июня у него времени меньше шести часов, а Парадеев буднично веселится со всеми, смеётся, играет с хмелеющими друзьями в карты и крадёт попеременно куски пиццы, порой даже у Лёши из рук. Ермолаев с Данилой бросили на Лëху свои многозначительные взгляды в начале вечера и удобно расположились в гостиной, уверенные, что Лёша уже давным-давно продул. Лёша же с легкостью беспечного человека решает, колеблясь от остаточной неуверенности, смущения и тревоги, что палить Саню теперь не горит желанием вовсе. Точнее, он хочет, хочет, чтобы Саша сказал нечто подобное, открыл завесу тайны: симпатизируют ли ему парни, помимо девушек, раз существует Кая, действительно ли он может, теоретически, влюбиться и в Лёшу тоже. Но Лёша морщится от перспективы вынуждать Саню озвучивать это на людях. Лёше хочется, чтобы Саня сказал это ему лично, наедине, с глазу на глаз, чтобы разделил свой секрет, сделав его их общим, единым и трепетным. Лёша замечает, как Андрей с Сашей негромко переговариваются на кухне, и посылает Кокошке, у Сани за спиной, угрожающий жест, что пристально следит. Андрюха улыбается и показывает большой палец. Лёша всё равно доверяет ему не до конца. Хотя, если бы он Парадееву уже всё растрепал, то Лёха наверняка давно бы валялся где-то за общагой в коробке забытых игрушек или у Саши в «чс». Неясно, что хуже. Хуже оказывается ближе к алеющему закату, когда Ермолаев и Костя с Владом, вовсю накликанные, не стесняются гоготать в максимальный тон голоса, Андрей на ватных ногах пританцовывает и обстреливает всех подряд абсолютно рандомными шутками, Данила посмеивается над ними из угла с полупустой баночкой пива, а Илюха, Парадеев и Лёша с дивана краснеют за них всех, пытаясь сосредоточиться на телевизоре с «Мамой в 16» на фоне и блуждающей от темы к теме беседе. Лёша краем уха слышит, как Костя произносит нечто похожее на слово «спор», и на мгновение сидящие на ковре алкаши замолкают, чтобы активироваться и бросить острые взгляды на Лёшу и Сашу, перекинувшего ему через плечи свою руку, в ус не дующего. – Двадцатка-то хоть готова у тебя, кстати, Лëшка? – брови Влада дергаются волной, и Костян хлопает его по спине, кивая. – Проебал ты, а? Май ведь кончился, Лëх. – Что проебал? – Саша улыбается невинно, намереваясь, очевидно, над другом подшутить и посмеяться со всеми, не предполагая, что веселого здесь, в общем-то, ничего нет. Андрей оказывается у Ильи по левую руку, чтобы они молча и таинственно переглянулись. Со стороны Данилы слышится приглушенное фырканье, а пьяный Саныч взмахивает рукой. – А вот на пидорство спорил! Парадеев округляет глаза. Лёша в накатившем страхе пользуется возможностью выскользнуть из-под его руки, ощущая, как твердеют от напряжения собственные мышцы и как тяжелеет язык. – Саня, а ты по мужикам? – Что? – он вздрагивает с нервным и рассеянным смешком. Костя со своей тактичностью охотно прощались, стоило Смоляру проглотить каплю спирта. Лёша исподтишка подглядывает за Сашиным вытянутым профилем и тем, как он колеблется секунду то ли от откровенной неожиданности, то ли от смущения. – Нет, парни, вы чего? – Лëха, двадцарик! Сюда! Воздух густеет, пока Даня в Лëшином периферийном зрении покачивает головой, Андрей шепчет что-то Илье на ухо, а Саша справа не шевелится, не произнося и звука. Лёша сглатывает, отчего барабанные перепонки передавливает нарастающий в голове гул. – Лëх, чё ты? Проебал, смирись, – Саныч разводит руками. – Саныч, – зовет Даня неожиданно строго. – Давай, закругляйся. Не надо, пацаны, а? Хороший вечер такой, все вместе сидим. Костя аккуратно икает. – Ну, может, Саньку-то расскажем, нет? – Расскажем мне что? Лёша закрывает глаза. Ему пиздец. – Забей. – Не, погодите... – Лёша у нас охотник на пидоров, – Влад отмахивается, морщась, как от скуки. – С Санычем поспорили, гей ты или нет. – Виноват, – Ермолаев резко изменяется в лице, как ему свойственно в синьке, и угрюмо шмыгает сухим носом. Лёша боится поднять глаза, но не может не взглянуть, чтобы узнать, как сбоку от него Сашино лицо приобретает болезненную бледность, ничего более не выражая, отчего мурашки скользят по коже. Лёша прочищает горло. – Сань... Саша поднимает ладонь, останавливая, и встаёт. Разразившуюся тишину, осевшую на парней тяжким грузом, хочется разрядить, разрезать, а не слушать тихие шаги Саши к выходу, сдавленные вдохи хмурого Данилы и неуютные шорохи остальных. Лёша складывает лицо в ладони, дергается и подрывается за Сашей в коридор следом. – Саня! Погоди, родной, пожалуйста! Пацаны, они... Хуйню сморозили, короче. – Поясни тогда уж, Лëш, пожалуйста, – грудь сжимается, стоит Саше всё же оборнуться, но без присущей жизни в выражении, без блеска глаз. – Я, – язык отсыхает. Лёша двигает руками словно зазывая подождать, дать ему шанс сформулировать мысль. – Они... Спор был, вообще, да. И... Вместо внятного ответа выходит лишь сбивчиво вздохнуть, зажмурившись. Лёша даёт себе минуту смириться и пережить удар в челюсть. Однако что со стороны Саши, что сзади, где остались их друзья, ни движения, ни звука. Страшит то, что Саша должен бы Лёшу ударить. Однако Лёша знает, что Саша так не сделает. Оттого во рту горчит больнее. Лёша поднимает голову, виновато поджимая губы. Саша смотрит на него с пару секунд дикими глазами, каких Лёша не видел ещё ни разу. А затем словно перевоплощается в ледяную непробиваемую силу. – Я, блять, был уверен, – Саша осекается, и меж светлых бровей можно различить вдруг крохотную, непривычную, складку. Саша не кричит. Хотя Лёше кажется, что должен, что он мог бы, но сдерживается, глядя Лёше прямо в глаза. Лёша жмётся в проходе и ждёт, но не из вежливости, а из растерянности. Думает, что лучше бы на него наорали матом, снесли кабину, чем стоять здесь, под обстрелом, и тонуть в тине стыда и страха. Саня тускнеет. – Лëх, я думал, я тебе нравлюсь. Ресницы хлопают в наивной попытке сморгнуть наваждение и узнать, что Лёша во сне. Однако всё наяву, и они очень даже реально стоят в этом полутëмном проходе, выясняя отношения и то, какой Лёша пиздабол и, всё же, хуесос. Голова гудит, подобно контузии. Лёха сглатывает. – Ты мне нравишься? – срывается с сухих губ. На лице Саши мелькает на секунду тень, которую Лёша не распознаёт. Саша прикрывает глаза, и по его двинувшимся плечам Лёша понимает, как тот беззвучно вздыхает. Лёша не понимает, что происходит, и как они сюда пришли. – Чего?.. Сань, я... – Лëх. Не надо уже. Наговорился. Он проходит мимо, стараясь не коснуться плечом, и Лёша, застыв столбом, честно говоря, наоборот хотел бы. Но тело сковывает холод, как при ознобе. Может, Лёша действительно заболел, раз, оставшись наедине с тишиной, сумерками и собой, чувствует, как его потряхивает, а пальцы и затылок леденеют. – Саня! – рвется из глотки, когда Саня за секунду преодолевает расстояние до входной двери и стремительно запрыгивает в кроссовки, не оборачиваясь, и Лёша срывается с места за ним, краем глаза улавливая, как Даня выставляет руку поперёк груди Ермолаева, останавливая. И Лёша выскакивает во двор за Сашей следом во весь опор, подгоняемый стыдом, паникой и надеждой, что есть время перевернуть ситуацию, реабилитировать свою честь и репутацию в Сашины глазах. Лёша сам не особо верит, но до дрожи хочет. Он нагоняет его у самой калитки, дрогнув от контраста собственного жара и обдувающего ночного летнего воздуха, и хватает за рукав ветровки. Саша рывком возвращает руку себе и оборачивается наконец, стреляя ледяными глазами, осаждая без слов. – Саня, я клянусь, я, – Лёша сглатывает и застывает от накатившей до мозга леденящей волной немоты. Плечи Саши приобретают несвойственную жёсткость. – Саня, это не всерьёз всё было. Ты мой друг, я не стал бы... – Спорить на мою личную жизнь? Я заметил. Лëх, тебе совсем делать нехуй? Это уже перебор. – Нет! Ну, в плане, я сам уже потом понял, что хуйня это и не взял бы двадцатку эту, клянусь, ты мой друг, Саш, я... – Ты серьёзно на деньги спорил? – Сашино лицо заливает мертвенная бледность, обостряя черты. Горло Лёши мгновенно сковывает спазм. – Саш... – Погоди, – Саня выставляет ладонь, обдавая ледяным тоном хлеще воды и забирающегося под футболку ветра. – Ты поспорил с пацанами на то, что я гей, и собирался это им ещё и как-то доказать? Всерьёз, на деньги? Лёша угрюмо молчит, силясь не опустить взгляд. Саня дерганно вздыхает, пока Лёша с тоской, высасывающей из него все силы и соки, понимает, что никогда не видел Сашу злым. Потому что даже сейчас его потрясение смешано с разочарованием, издалека напоминающим ярость. И Лёшу убивает, что Саня даже не повышает на него голос настолько, насколько мог бы и как, в принципе, имеет сейчас право. – Лëх, ты совсем еблан? – Саня, спокойно, это не настолько серьезно и критично же, мы ведь не со зла, я просто... Хотел доказать, что прав, ты бы не пострадал вообще никак, я клянусь! – Доказать ты хотел, ебать, Лëх. Каким образом вообще? – Лёша поджимает губы, теряясь. Знать бы самому. Саша вспыхивает, делая полшага навстречу, готовый сорваться с места в неопределённую сторону в любой момент, и глаз цепляется на долю секунды за открывшуюся в линию ранку у Саши на нижней порозовевшей губе. – Мне надо было на весь поток со сцены каминг-аутнуться, чтоб тебе поверили – я бы же точно не пострадал – или хуй тебе отсосать? – Блять, да нет же, просто... Просто, что-нибудь, как-нибудь убедительно им было, в нашем кругу дружеском, чтоб... – Вот это достаточно убедительно было бы? Саша сокращает мизерную, пышущую гнетущим жаром дистанцию между ними, грубой стальной хваткой руки впиваясь Лёше в ворот футболки, и целует его. Лёша не успевает зажмуриться или отпрянуть, лишь встает столбом, поражённый и вытянувшийся звякнувшей стрункой, чувствуя на своих, по сотне раз от стресса облизанных и обкусанных губах чужие: теплые, такие же потрескавшиеся, чуть надавливающие, но всё равно мягкие. Сашины, блять. Проходит всего несколько секунд, за которые удаётся оставить след друг на друге, и внутри, и между ними, и чтобы не осталось сомнений, насколько это движение отличается от проявлений дружбы или бесконечных шуток. Саня отстраняется, отталкивая, так же резко, и на мгновенье после, прежде чем он вернет себе холодное и отчуждённое выражение, Лёше мерещится, как по Сашиному лицу пробегает тень, бледность и осознание чего-то, что Лёше понять удаётся далеко не сразу. – Дурак, – картавит Саша ярко, как делает при переизбытке чувств, отрезвляющим и ровным тоном и разворачивается, исчезая за калиткой, аккурат, когда за спиной слышен гром двери и голоса друзей. – Саныч, эй! Саша, ну стой! Лёня, чего вы? – Данилыч настигает его первым. Фрама рисуется следом, однако не торопится галопом за Парадеевым: встает возле Лёши тоже, поглядывая с полупрофиля спокойно и въедчиво. – В край разосрались, что ли? – Ага, – выдавливает из себя Лёша, перескакивая взглядом с одного, на другого и на ворота, за которыми где-то там, по улице вдоль коттеджей, до ближайшей остановки угрюмо семенит Саша или прячется за какой-нибудь живой изгородью и вызывает себе такси до общаги, если не в Челябинск сразу. Но Лёша прекрасно осведомлён, что Саня из-за трудностей не бежит, не бросает всё, потому ещё страшнее от мысли, что Лёша увидит его беспристрастное лицо и отстранённый взгляд уже на следующей неделе в вузе. – Ага, – воздух вокруг густеет, что голоса парней слышно посредственно, вязко. Даня и Саныч замолкают, переглядываются и со вздохом тащат Лëху внутрь. Остальные ждут внутри, нервно перебирая кто пальцы, кто подол кофты, и одаривают вошедших испытывающим немым вопросом. До Лёши доходит облегчающее осознание, что никто ничего не видел: парни сидели здесь и ждали, чтобы хотя бы кто-то из них двоих, а лучше оба, вернутся. Даня и Фрама, возможно, караулили в прихожей и ждали, звякнет ли калитка, которая в итоге оглушительно скрипнула. Сбоку, отставив Колу, стоит так же и Андрей, метнувший на Лёшу таинственный и многозначительный взгляд, стоило ему войти. И в венах закипает кровь: вот человек, который, неизвестно как, но точно замешан. И Лёха обязательно выйдет с ним на пару ласковых, разберётся по-справедливости, но это будет позже, не на людях. Потому что теперь этот вопрос для Лёши стал личным. Вечер тянется мучительно, и Лёха почти взаправду уже считает секунды, поражаясь, как медленно могут идти жалкие пятнадцать минут, хоть он не на парах. Лёха почти не участвует в беседах, скупо комментирует и сухо посмеивается с шуток, прекрасно отмечая, что и настрой ребят сменился кардинально. Они, может, и не представляют, насколько велик масштаб катастрофы и что конкретно произошло, но понимают, что разосрались Лёша с Сашей сильно и что сами они виноваты в этом пиздеце тоже. Ближе к часу Саныч идет курить и тащит Лёшу с собой. Лёха хотел бы упираться, потому что последнее время, узнав, как Парадеев бросил курить, захотел воздержаться сам, но в данной ситуации он уж лучше побудет наедине с самым понимающе-пугающим членом их компании, чем продолжит торчать внутри и делать вид, что групповое предательство Саши Парадеева никак не повлияло на моральный фон каждого из парней. У Лёши губы сохнут, но он дрожит при мысли, что надо что-то с этим сделать. Ермолаев молча тянет ему салфетку, прежде чем предлагает, как обычно, бумажную скрутку. Лёша на салфетку непонимающе моргает. – Губы протри, – бросает Саня, безучастно и не глядя. Лёшу прошибает как ток, и через пару секунд на белоснежном платочке он видит крохотную алую каплю. Ермолаев не может не заметить это и то, как Лёша замирает с салфеткой в руке, как поспешно комкает её себе в карман брюк и стоит, ссутулившись, глядя на чернющее замкадовское небо. – Надо перед Сашей извиниться, – он говорит между длинными затяжками, похрипывая. – Я тоже должен.

*

Они больше не видятся. Хотел бы Лёша сказать. Но он стабильно зацепляется взглядом за светлый клочок волос в другом конце коридора, в соседней аудитории на несвойственно далёком месте на консультациях его факультета, у турникетов в общагу и возле входа на лестничную площадку, куда Саша заворачивает, стóит ему увидеть хотя бы намёк на наличие Кореша в поле своего зрения. Лёша знает фразу, якобы великую мудрость, что если человек ваша судьба, то вы ещё встретитесь. Но эта не их ситуация, когда они учатся в одном вузе, живут в одном здании и знают расписание друг друга на зубок, из-за чего Лёша по сформировавшейся привычке проходит по тем коридорам, меж тех кабинетов, где стоят Сашины пары. Но пугает больше то, что Сашино расписание Лёша знал куда раньше – со второго семестра. Даже не третьего. Оттого обида на себя и негодование растягиваются не на минувший месяц, а аж с конца первого курса. Близятся экзамены, закрытие долгов, сессия, а Лёша встрял в болоте из позора, стыда и тоски, в которое привёл себя сам. Хотя, ладно Лëха, он ведь отличником никогда особо и не был, из раза в раз какая-то одна дисциплина стабильно отправляла его на пересдачу. А вот с Сашей ситуация выходит куда более негуманная, раз его зачетная книжка и стипендия могут висеть на волоске от переживаний, доставленных каким-то там Деревяшкиным, которому инфантильный спор показался одним вечером приоритетнее заботы о друге. Лёша просто неповзрослевший еблан, вот и всё. Лёша путает право и экономику своей первой парой понедельника (или, всё же, вторника?), но точно помнит, что у Саши третьей парой в четверг стоит лекция по какой-то там Аналитической химии, и помнит, что возле этой аудитории аккурат стоит автомат со сникерсами за семьдесят пять рублей. Обдираловка, не иначе. Лёша вздыхает. С его стороны не просто правильным, а гуманным и человеческим решением послужит оставить Сашу в покое на ближайшие хотя бы полмесяца, чтобы не портить человеку эмоциональный фон пуще прежнего на грядущей сессии, учитывая, как их скупая стипендия и оценки Саше не безразличны. Мысль холодит от поясницы по коже, пробирая крохотными мурашками, покалывая под глазами от накатывающих слёз. Но Лёше следует хоть раз за последние полгода подумать о Саше, а не о себе. Так что Лёша потерпит. Не умрет же он без Саши три-четыре недели? Перед первым же экзаменом Лёше кажется, что, всë-таки, умрёт.

*

– Три долга? Ну, вообще, это не так уж и плохо, мне кажется. Не волнуйся ты, Лëх. – Ты так говоришь только потому, что я мог и хуже, – он роняет лоб на стол и скулит себе под нос. Илюха с задумчивостью ерошит себе затылок. Дверь с нескромным шумом отворяется, чтобы в комнате появилось два довольных, словно кабана заточили, лица Данилы и Саныча. Лёша злобно зыркает на них исподлобья, и парни примирительно поднимают ладони. Ещё и с тортом. Гады-всё-сдавшие. – Чё такие, чё киснем? Тебя завалили, что ли, Лëнь? – Да, пошёл этот Степаныч нахуй. – О-о-о, он у меня на первом вёл, точняк, помню, – Ермолаев кривится, роняя себя на кровать Гориллыча. – Не волнуйся, Лëх, он в сентябре, на пересдаче если будет, жалеет немного. – «Немного» – значит, выебет со смазкой в этот раз? – А может это ты не готовился нихуя? – Илюх, ты не ахуевай тоже! Я ночи три не спал нормально, одни энергетики сосал, блять, чтоб Конституция от зубов отскакивала. Данилыч не даст соврать. – Вообще, это правда, – Гориллыч кивает и треплет Лёшу по плечу, вместе с тем ненавязчиво подтолкивая к стенке, чтоб ему удобнее было тирамису из Перекрёстка нарезать. – Лëха реально учил всё усердно. Я ещё ни разу не видел такого. Лёша отмахивается, устраивая взгляд на своих погрызанных ногтях, и в ушах гудит старенький общажный холодильник, потому что парни монотонно молчат. Правый висок чуть-ли не возгорается от пронзительного взгляда Сани с другого конца комнаты. Он ведь наверняка с Парадеевым уже побеседовал, как и каждый, блять, из их круга. И Лëшино трусливое избегание диалога вряд-ли осталось без обсуждения и осуждения. Лёха уже и не уверен, что оставил Сашу в покое на период сессии не только из эмпатии и чувства вины, но и из эгоистичного чувства стыда и страха попадаться ему на глаза. Губы-то всё ещё покалывает от одного лишь воспоминания. – Как там, кстати, Парадеевич? – прокашливается Илья и наверняка смотрит на Лёшу, как и кто угодно из всех троих. Лёха хмурится от напряга на свои ладони. – У него экзамены остались ещё? Я планировал общий сбор опять загородом, если, ну, – он заминается с проскочившей в голосе толикой испуга, – нормально всё будет. – У него завтра последний, – тон слегка проседает на полуслове, но Лёша держится относительно успешно и нейтрально, пока припоминает, какие числа Саша упоминал в прошлом месяце, когда расписание экзаменов только выставили. Парни понимающе кивают. – Бля, пацаны, вот чё мы в молчанку играем, пиздец, – вспыхивает вдруг Данилыч, хватает отрезанный кусок и, сминая его, встает посреди комнаты. – Лëх, давай честно: что у вас с блондинкой происходит? – Да ничего не происходит, – Лёша хмурится, выпрямившись. Ермолаев с кровати цокает. – Оно и понятно. Вы сколько не общаетесь? Месяц? – Щас сессия, ты долбаеб? Нам некогда обоим, вот и всё! – Ты в прошлые сессии хуи пинал и сдавал лучше, чем сейчас, хотя карпел ночами. Поссорились, и переживаешь, так и скажи, Лëнь. – Гориллыч, блять, съеби. – Это и моя комната тоже, спешу доложить. – Парни, спокойно, пожалуйста? – Илья с паникой старается отрегулировать. – Лёш, то, что вы поссорились с Сашей, мы поняли, окей, но мириться вы собираетесь? На мой день рождения можно вас попросить прийти помирившись, пожалуйста? – ...Можно, – Лёша вздыхает. – Извинюсь я. Не беспокоить же мне его с этой хуйней во время экзаменов, я не совсем уебище. – Лёш, если тебе станет лучше, то я тоже уебище, – сознаётся Саныч и тоскливо улыбается. Илья и Даня тушуются сами. – Владу, кстати, в том числе стыдно стало, и он с Сашей обсудил недавно, извинился, как мужчина, и всё такое. Так что тебя Саша тоже простит, я уверен. Ермолаев смотрит прямиком в глаза, своими небесными и пронзительными, подобно арктическим льдам. Говорит одними ими, намекает, знает и видит больше, чем остальные, однако вряд ли достаточно. Хотя сейчас Лёше кажется, что кто угодно понимает и смыслит лучше него. Вероятно, так и есть. – Вот, отлично, – Гориллыч кивает активно. – Лёха, будь мужиком тоже. Извинись сходи. – Да извинюсь я, блять! – Когда? – Да я ебу, когда?! Когда он сессию сдаст! – Ты сказал, что он завтра сдаст. – Ну, когда сдаст... – Значит, завтра? – Да, блять, значит, завтра! Парни улыбаются, пока Лёша, скрестив руки, угрюмится на стуле, как вредный кошак. Данила добродушно посмеивается и машет всем на торт. – На, поешь, Лëх, глюкозка для мозга и настроения хорошо. Лёша лучше бы до Луны и обратно сходил.

*

– Привет. Саша смотрит на него пару секунд, моргая и перескакивая взглядом с одного Лëшиного глаза на другой, чтобы затем обернуться на обамлевшего столбом посреди их комнаты Андрея. Вокруг повисает тяжёлое молчание, придавливаюшее к земле, что Лёше физически больно сглотнуть. Одни лишь вежливые постукивания в дверь и негромкое приветствие затратили позорно много сил. – Привет, – отзывается Саша не очень приветливо. Андрей за его спиной в косой спешке прокручивается вокруг своей оси, стаскивает кофту и телефон с кровати и вылетает из комнаты под слежкой двух ошалевших друзей, невинно улыбаясь, как будто у него резко дела появились. Саша после захлопывания за соседом основной двери блока глядит на Лёшу с ещё большей растерянностью, пока у обоих в ушах звенит разразившаяся тишина почти полностью опустевшей с наступлением лета общаги. Даже у Саши сзади возле кровати и шкафа вовсю виднеются стопки одежды и частично наполненные к предстоящему возвращению домой сумки. – Когда уезжаешь? – Послезавтра, – лицо Саши обдает прохладной сдержанностью, и Лёша ерзает на месте, поправляя футболку. – Поезд в три. – Ночи? – Днём, – Саня прокашливается. – Ты чего-то хотел? – Не-не, я, – Лёша торопится и осекается, в конце криво приподняв уголок рта. – Вообще, ладно, хотел. Я ж, этот... Еблан. – Ну да. – Спасибо, – Лёша топчется. – Я войду хоть, пожалуйста? – Как бедный родственник стоишь, – Саша хмыкает и отступает, пропуская внутрь. – Прошу. Лёша огибает его, чуть не въезжая плечом в дверной косяк, останавливается у кровати, пережëвывая губы, пока Саша молча прикрывает дверь и встает лицом к нему, засунув руки в карманы шорт. Лёша осознаёт, насколько велик объëм того, в чём он обязан объясниться, за что извиниться, но стоит встретиться с ожидающими светлыми глазами, всматривающимися в его и даже в ситуации, осевшей неприятным осадком между ними месяц назад, не прожигающими стальной ненавистью, презрением или сдерживаемым намерением прогнать, которых Лёша заслуживает. И эта Сашина мягкость во взгляде, которая всё равно отчётливо видна, то ли от неумения, то ли от нежелания Саши заслуженно на Лëшу злиться, осаждает Лёше пуще агрессии, которой его могли и должны одарить. Вместо этого Лëху окатывает волной мурашек, собирающихся в узел в животе, пока Лёша скачет своим отяжелевшим в несколько кило взглядом между всевозможными уголками убранства и Сашиным лицом: спокойным, гипнотизирующим сильнее предыдущего, словно за несколько недель, за которые Лёша видел его лишь краем глаза в коридорах вуза или подглядывал исподтишка в общежитии, Лёша успел затосковать. Почти забыть, насколько чужие черты лица, изгибы челюсти и добродушная мягкость всего Сашиного существа Лёше казались поразительно симпатичными. Лёша даже не может осудить прошлого себя за слепость. Лишь за то, как не мог дать этому восхищению, покалывающей под рёбрами зависти и радостному трепету в нутре должного названия. – Саш, я, этот... Прости меня. Саша чешет загривок, рассматривая мутными глазами стену позади Лёши. – А, – он сипит. – За что, конкретно? – Ну, – первопричина лежит на перхности, что глаза мазолила бы, будь она физически вещественна, однако, как бы кровь Лёши не вскипала от подобного рода очевидных, глупых даже манипуляций, в своём положении ощущает, что произнести вслух действительно должен. Саша заслуживает честности и справедливости, как-никак. Принимал Лёшу с распростёртыми объятиями, улыбался, был честен, откровенен настолько, насколько умеет, даже учёбу отодвигал, чтобы время ему уделить, чтобы его вежливость, заботу и дружескую любовь окунули вместе с ним носом в дерьмо из Лëшиных инфантильных хотелок и глупости. – За пиздëж. Нет, ну, я тебе не совсем пиздел, я... – Лëх... – Щас, секунду, мне надо собраться, – Лёше приходится мотнуть головой под усталый вздох со стороны Саши. – Весь настрой растерял на пороге, прикинь? – Бывает. – Короче, – Лёша расставляет ладони, как будто это добавит убедительности. Саша с поразительным успехом выдерживает пóкерное лицо. – Я еблан. Я сознаюсь. Я очень сильно виноват. Я не говорю, что стану шаолиньским монахом или эталонным праведником, я хуй знает, но мне правда безумно стыдно, Саш. Я исправлюсь. – Ты хоть раз слышал, чтобы шаолиньские монахи говорили: «Короче, я еблан»? – когда Саша выдает улыбку, сердце Лёши на мгновенье перестает водить кровь. В Сашином взгляде мерцает искорка, пробуждающая в Лёше надежду и силы продолжать, но теперь смелее и осознаннее. Но сначала Лёха позволяет себе с Сашиной шутки от стыда за себя просмеяться и почувствовать крохотное облегчение. – Это была моя инициатива начать этот спор, я был главный идиот, которому было ебать как необходимо доказать остальным, что... Что... – Лёша сглатывает. – Что он прав, а мои подозрения, что, э, тебе нравятся мальчики... Тоже правда. Но! В свою защиту! Я не планировал – ни в коем случае, ни за какие деньги! – позорить тебя на людях, которые не входят в нашу компанию, Саня, я клянусь! – Саша в это время топчется на месте, не фиксируясь зрительно на Лёше, отчего тот невольно уже хочет замахать руками. – Я просто хотел... Узнать, правда ты гей или бисексуал, или нет. Вот и всё. Этот Саныч с деньгами своими... Мне в итоге вообще до пизды до них было, Саш, клянусь. Ты дороже. – Просто эго своё потешить хотел, короче? Знанием того, что прав? – Да, – голос срывается на басистый хрип. Саша нерасторопно кивает. Лёша взъерошивает себе макушку, почти слыша, как крутятся шестерёнки в собственной черепной коробке. – И узнать, что... – Чего? – вклинивается Саша в непозволительно затянувшуюся паузу. У Лёши замирает на несколько биений разогнавшееся только что сердце. – Что тебе парни нравятся. Он сверлит носки своих крокс, забыв и стыдясь снять, замечая боковым зрением, как Саша спереди почесывает нос и затылок, с ошарашенным любопытством хмыкая скорее из желания заполнить новую минуту молчания, куда более напряжённую, по крайней мере для ледянеющего, без пяти минут бездыханного уже Лёши. Лёше не нужно пояснять. А Саша не идиот, чтобы допереть самостоятельно. – То есть, я не ошибся тогда? Лёша на несколько мучительных секунд каменеет вместе с глоткой. «Я думал, я тебе нравлюсь». – Да. Он слышит, как Саша вдруг с вежливой сдержанностью и возникнувшей на толику оживленностью усмехается. И это пугает даже больше ожидаемых ругани, матов, оскорблений и пинков под зад. – Андрюха должен мне косарь, или сколько он там предлагал. Саша с беспечной задумчивостью щурится в потолок, будто речь идёт о чем-то комичном, несерьезном, пока у Лёши земля уходит из-под ног, стоит ушам довести информацию к мозгу. Андрюха натворил что. – Чего? – Ну. Андрей мне месяца два назад предложил поспорить, что к началу сессии ты в меня влюбишься, – он жмёт плечами, пока у Лёши глаза округляются в пятирублëвые монеты. – На такое не спорят, ебать! – Вот именно, – Саня стреляет с укорительные прищуром, и Лёша моментально захлопывает рот. – Поэтому я и отказался. Но, по идее, мог выиграть, ничего не делая?.. Лёша переминается с ноги на ногу, угрюмо таращась в пол, замечая, как Саша, однако, веселеет. – Вау, Лëх. – Очень смешно, – выходит недостаточно грубо и жёстко, потому что голос предаёт нотами едкой печали и детской обиды. Лёша доигрался. Доспорился. Костян был прав: хотел аутнуть Саню, чтоб в итоге вскрыть себя. – Хотя бы ты прав оказался, поздравляю, что ли. Саша качает головой. – Ну, ты, по идее, тоже. Лёша встает. И поднимает взгляд, нахмурившись аж до скрипа морщинки меж бровей. – Саня? Поясни? – Вообще, не то чтобы мне мужики нравятся, Лëх, – Саша дарит ему улыбку: простую, безосновательную, обезоруживающую и обожающую. – Мне ты нравишься. С первого курса ещё. Он видит, как потерянно Лёша моргает на него, и сам по себе продолжает, ощутив внезапную, непривычную и окрыляющую свободу слова. – Я весь тот месяц и думал, что, может, реально взаимно оказалось наконец, потом из-за спора запутался, хотя, в принципе, очевидно было, что ты просто тупишь, а Андрюха вроде и путал, вроде и помогал мне допереть тоже. Хрен знает. Я тогда, после, ну, у Илюхи за городом всё думал, что делать с тобой, обсудить или нет, может, мне извиниться надо или сделать вид, что ничего не было, чтоб мы как прежде общались? В итоге ты на всю сессию пропал, – из Саши вырвается отдающий горечью и одновременно беспечностью смешок. – Я даже экзамен по физике завалил, думал дофига не о том, о чём надо было, – двигает плечом и переводит взгляд, чтоб встретиться с Лëшиным обомлевшим и побледневшим лицом, аж до смешного. – Чего? Я кринж? То, что словоохотливый болтун Лëха Кореш стоит посреди его полуразгромленной общажной комнаты июньском вечером и не может найти слов, проглотив язык, поражает Сашу больше чего бы то ни было за последние месяцы. Это в его бинго нынешнего года не входило точно. Как и самому распинаться в выворачивающим на изнанку своё сокровенное монологе. Саня даже усмехается от неловкости и ироничности. – Может, скажешь что-нибудь, Лëх? – Пиздец. – Ну да. – Ты влюблён в меня. – Ты думаешь? – Саша прыскает. – Саня-я-я, – Лёша оседает на пол. – Я такой еблан. – Ты забыл «Короче». Лёша дёргается и усмехается, отмирая наконец. И они оба растерянно улыбаются. Краем глаза Саша зацепляется за тремор в руках, которыми Лёша сжал колени, и просит подождать секунду. – Сорян, вода из магазина кончилась, квас будешь? – он появляется со стаканом, и Лёша, поднявшийся, нерасторопно его принимает, однако дрожь в ладонях даёт о себе знать. – Блять, – и они вдвоем следят, как по Лëшиной серой футболке чумой распространяется тёмное сахарное пятно. Саша забирает стакан и отставляет на тумбу. – Ничего страшного. Погоди. Он перемещается к шкафу, и Лёша, как пёс на поводке, пристраивается сбоку, пока Саня шуршит в вещах и затем протягивает ему знакомую ядрëно-оранжевую футболку, расправив которую, Лёша видит надпись под стать старым демотиваторам: «Дальнобойщик – профессия для настоящих мужчин». Лёха не сдерживается и мягко посмеивается, расслабляясь заметно во всем теле, и видит, как Саша от этого улыбается тоже. Добросердечный, дружелюбный и заботливый Саша ему привычнее и нравится куда больше. Лёша, как приросший к месту, скидывает наконец кроксы, стаскивает свою промокшую футболку через голову одним движением и швыряет на кровать, не глядя, возможно, даже особо не попадает, долго не думает, чтобы не смущаться тем, что светит своим голым и не эталонным торсом, и шустро надевает мягкую, помятую в домашних условиях, сухую и оттого невероятно приятную футболку. В нос моментально ударяет отчётливый запах Саши: его шампуня с ароматом ненавязчивой мяты, нитью мужского парфюма, который он порой наносил, отдалённым напоминанием о реагентах из лабораторий, вроде нескромных аммиака или сернистого газа, и запах его, Сашиной, кожи: ненапористый, мягкий, но отдающий чем-то терпким, приятным и вскруживающим голову. Лёшу пугает, насколько чужой запах может проникать в сознание, будучи настолько непохожим на его собственный, и, вероятно, оказываться потому бессовестно чарующим. Лёша поправляет вещь на себе, коротко осматривает, неловко шмыгая носом, и поднимает на Сашу глаза. Видит его внезапно отсутствующий, направленный куда-то то ли сквозь Лёшу, то ли прямиком на футболку взгляд, пугающий своей нечитаемостью. Затем Саша смотрит на Лёшу в ответ. Они разделяют молчание, звенящее в ушах всё громче с каждым мгновением, несколько секунд, пока в груди тянет, а в животе пережимает, возгораясь. Лёша одним движением поднимает руку, невесомо шагнув в метр между ними, притягивая внезапно податливого Сашу за затылок, и смыкает свои губы на его. Ощущает, как Саша сбивчиво выдыхает раскалённый воздух и отвечает с отчаянно сдерживаемым желанием. Лёше нечем от духоты дышать, и голова кружится, позволяя лишь чувствовать. Саша заводит руки ему за спину, притягиваясь, провоцируя Лёшу обвиться вокруг его шеи и плеч, мягко прижаться к губам повторно, обдать теплом и приоткрыть невольно рот. Саша поступает зеркально ему, и Лёша, подобно выдрессированному, скользит языком внутрь. Позвоночник прошибает искра, стоит им соприкоснуться, отчего тела вздрагивают в унисон, прижимаясь вплотную. Лёша влажно и нагло тянет его ближе, глубже, двигаясь, и башню срывает от Сашиной покорной ласки в ответ с аналогичным рьяным желанием. Целовать Сашу удобно. У них всего пару сантиметров разница в росте, и Лёше даже не нужно наклоняться или сгибаться в три погибели, чтобы дотянуться, а чуть вздëргивать нос в какой-то степени даже удобно, особенно, когда есть за что держаться, например, Сашины плечи, которые шире Лëшиных на пару сантиметров в обхвате, или напряжённую, но податливую шею с фактурным кадыком и взбухшими венами. За всего Сашу в целом, уютного и до дрожи тёплого, тем более если прильнуть совсем внаглую, что Лёша себе позволяет. И прерывисто выдыхает Саше в губы, когда чужие ладони скользят по коже спины сквозь футболку, изучая лопатки, отвердевшие мышцы, мощную шею и торс, совсем слегка уступающие Сашиным в ширине, и вызывает в Лёше жгучий, будто нездоровый восторг, что он широко лыбится Саше в рот. Саня с нежностью хмыкает и прыскает короткое: «Дебил». Лёша облизывает ему губы и пятится назад к кровати, утягивая Сашу за собой, неожиданно, но очевидно послушного и податливого, отчего Лёше хочется воспользоваться возможностью на максимум и лепить Сашей будоражущее сознание положение, пройтись руками по нему всему, подмять к себе. Саша обходит его, становясь к кровати спиной, опускается, придерживая Лёшу аккуратно за шею, и оказывается под ним, подгибая ноги, словно не зная, куда их деть и как пристроить. Лёша опять коротко хихикает в поцелуе от переизбытка ощущений, и Саша не сдерживается и смеётся тоже. Лёша глубоко вздыхает, сознательно опаляя Саше лицо частично из шутливой вредности, и утыкается лбом в лоб. – Пиздец, Саш, это... – он отрывается, перескакивая меж его терпеливых глаз, внезапно таких открытых и чистых, как прежде, однако теперь по-новому – откровеннее. – Я ебануто рад сейчас, – Саня закатывает глаза, прыская саркастичное: «Романтик». – Да я серьëзно. Если бы я, не знаю, не тупил, что ли, так долго и сильно... Прости. – Всё в порядке, – проговаривает Саша негромко и мягко, пропуская пальцы сквозь Лëшины волосы, наблюдая, как он прикрывает глаза, теряясь в ощущениях. – Всё хорошо.