ПРЕОДОЛЕНИЕ

Рассвет не принёс тепла. Холодный, серый свет лился на заснеженную равнину, подчёркивая бесконечность и безжалостность этого края. Лагерь Клана Белого Медведя остался позади — лишь дымок от потухших костров стелился над белыми палатками, похожими на могильные холмы. По белой пустыне медленно двигался отряд. Но теперь это был не строй охотников, а победная процессия. Воины в сине‑бело‑чёрных килтах шли бодрее; их сходство друг с другом подчёркивало единство в свершившейся мести. Они вели полупустые грузовые сани, нагруженные лишь трофеями и припасами. А позади… За санями, привязанная за запястья толстой, намертво затянутой верёвкой к тяжёлой оглобле, брела фигура. Это была девушка. Но от той, что шла в лагерь с гордо поднятой головой (пусть и пленницей), не осталось ничего. С неё сорвали кольчугу и платье. Теперь на ней были грязные, рваные обноски — какие‑то мешковатые штаны из грубой ткани, не по размеру большие, истоптанные сапоги (явно снятые с павшего воина) и тонкая, продуваемая ветром куртка поверх грязной рубахи. Её чёрные волосы, некогда заплетённые, а теперь спутанные, покрытые инеем, свисали мокрыми прядями на лицо. Лицо было мертвенно‑бледным, синяк темнел на скуле, губы потрескались от мороза. Но хуже всего были глаза. Чёрные, бездонные, они смотрели в снег под ногами — пустые, без мысли, без слёз, без искры жизни. В них осталась только бесконечная усталость и глубина пережитого кошмара. Она брела, еле переставляя ноги, по колено, а то и по пояс в снегу. Каждый шаг — мучительное усилие. Верёвка туго натягивалась, заставляя её постоянно наклоняться вперёд, будто в вечном поклоне перед своими мучителями. Иногда она спотыкалась, падала лицом в снег. Тогда сани останавливались на мгновение, и воины грубо дёргали за верёвку, заставляя девушку подниматься и идти дальше. На запястьях, под верёвкой, проступали кровавые ссадины. Её дыхание было хриплым, прерывистым — пар вырывался слабыми струйками. А вожак… Он был далеко впереди. Сидел верхом на могучем белом жеребце, один, как монумент. Его спина была прямая, плечи расправлены. Он не оглядывался. Он смотрел вперёд, на расстилающуюся перед ним белую равнину, принадлежавшую теперь, по его праву, Клану Белого Медведя. Его лицо, обычно суровое, сейчас было спокойным, даже умиротворённым. В уголках губ застыла едва уловимая, но несомненная тень удовлетворения — довольная, холодная усмешка триумфатора. Он свершил свою месть. Он унизил врага не просто как воина, а в самой его сути. Он взял то, что хотел, и выбросил остатки, как мусор, привязав к саням, чтобы она служила последним, унизительным напоминанием о его победе и их поражении. Вид её — еле бредущей в обносках, падающей и поднимаемой, как животное, — наполнял его ледяным чувством завершённости. Зима была сурова, но его воля — суровее. Он ехал впереди как символ власти, а его месть — живая и сломанная — влачилась позади, утопая в снегу.